— Наследник, — подумал я. — Наша новая жизнь.
И впервые за долгие годы я позволил себе поверить, что все действительно будет хорошо.
* * *
Я стоял на краю утеса и смотрел в небо. Нейтральная территория — ни Тьма, ни Свет не смели называть эти земли своими. Только море внизу, только ветер вокруг и только ожидание в груди. Все-таки Пресветлая согласилась встретиться тут, а не в своих владениях.
Она появилась из облаков. Ее сопровождал отряд светлых воинов.
Крылья — огромные, белые, почти ослепительные в лучах заходящего солнца — разрезали небо, и через мгновение Пресветлая опустилась на скалу в нескольких шагах от меня.
Крылья сложились за спиной, исчезая, будто их и не было. Она поправила одежды и посмотрела на меня.
Уставшая. Под глазами тени, в уголках губ — складки. Но в глазах — странное спокойствие. И округлившийся живот, который она не пыталась скрыть. Я не знал, как она выглядит, поэтому с любопытством осматривал ее. Если наш Повелитель запустил себя, то эта была величайшей красавицей. Немолодой на вид, но такой утонченной и элегантной, что я плохо представлял, как она может издеваться над юными пленниками.
— Я пришла не воевать, — сказала она первой. Голос звучал ровно, без вызова.
— Я тоже, — ответил я.
Мы смотрели друг на друга. Враги. Противники. Два полюса одного мира, которые столько лет пытались уничтожить друг друга. А теперь стояли на одной скале.
— Лурисэль, — начал я. — Вы обвинили его в предательстве, но…
— Он в безопасности. — Она перебила меня, но в ее голосе не было враждебности. — Он в безопасности, потому что я так решила.
Я замер. Смотрел на нее, пытаясь понять.
— Почему?
Она молчала долго. Так долго, что я успел услышать, как чайки кричат где-то далеко в море, как волны бьются о скалы, как мое собственное сердце отсчитывает удары.
Потом она положила руку на живот.
— Потому что он — отец моего ребенка. — Ее голос дрогнул, но она продолжила: — Моей наследницы. Девочки, которую я вынашиваю.
Я смотрел на нее, на ее живот, снова на нее — и не верил.
— Лурисэль… и ты…
— Он умеет раскаиваться, — усмехнулась она, и в этой усмешке я узнал усмешку Повелителя — надменная, холодная. Она была такой же как он, пусть и в оболочке красавицы. Она принуждала Лурисэля, того, кто любил другую, спать с ней.
Но я не знал, как повлиять на нее.
— Я предлагаю мир, — сказал я. — Война бессмысленна. Мы можем торговать и обмениваться знаниями куда эффективнее.
Пресветлая смотрела на меня долго. Изучающе. Так, будто видела впервые.
— Твоя жена убила собственного деда, — произнесла она наконец. — Ты уничтожил артефакты власти. Странная парочка.
Она криво улыбнулась.
— Какие уж есть, — ответил я спокойно, а сам следил за ней.
Пресветлая протянула руку.
— Хорошо. Мир. Пока наши дети не решат иначе.
Я пожал ее руку. Ладонь у нее была теплой, живой — как у обычной женщины, а не правительницы Светлого царства.
— Когда родится твоя дочь, мы пришлем подарок.
— Я тоже пришлю подарок твоему.
Мы разошлись. Она шагнула к краю скалы, расправила крылья и взмыла в небо, растворившись в облаках.
* * *
Я вернулся под вечер.
В покоях горел камин — мягкий, теплый свет, от которого хотелось закрыть глаза и никуда больше не уходить. Аэлита сидела в кресле у огня, кормя сына. Ее голова была склонена, волосы рассыпались по плечам, и вся она казалась такой умиротворенной, что у меня перехватило дыхание.
Я замер на пороге, боясь спугнуть этот момент.
— Получилось? — спросила она, не поднимая головы.
Я улыбнулся. Она всегда чувствовала мое присутствие.
— Да. Мир заключен. По крайней мере пока это выглядело именно так.
Я подошел, опустился на пол рядом с ее креслом и положил голову ей на колени. Ее пальцы легли на мои волосы. Невесомо, ласково, перебирая пряди.
— Отдыхай, — прошептала она. — Ты заслужил.
Я закрыл глаза. Слушал, как тихо посасывает грудь сын, как ровно бьется сердце Аэлиты.
Рай. Настоящий рай.
Сын засопел, отпуская грудь. Аэлита осторожно поднялась, укутала его в одеяльце и положила в колыбель. Вернулась ко мне, села рядом на пол, прижалась к плечу.
Я обнял ее, притягивая ближе, и поцеловал.
Медленно. Нежно. С чувством полного, абсолютного покоя, которого не испытывал никогда в жизни.
Мы были дома.
* * *
Подземелье спало.
Где-то глубоко под руинами старого храма, куда не добирался свет даже в самые яркие дни, царила абсолютная, первозданная тьма. Воздух здесь стоял неподвижно, веками не знавший ветра. Тишина давила на уши, и только редкие капли воды отсчитывали время, которого для этого места не существовало.
Старик поменял очередной потухший факел и воткнул его в щель между камнями кладки. Сам он сидел на каменном полу, скрестив ноги.
Маг и служитель Оракула, кто казалось совсем недавно принес Повелителю благую весть о избранном и чьи руки ложились на животы наложниц. Теперь эти руки, иссохшие, в старческих пятнах, сжимали темный шар величиной с человеческую голову.
Шар был абсолютно черным — чернее тьмы вокруг. Он не отражал свет, не впитывал его. И казалось, что внутри этой черноты кто-то дышит.
Старик смотрел в него уже час. Может, день. Может, вечность. Время здесь текло иначе.
— Ты слышишь меня? — шептал он хрипло и едва слышно. — Ты там? Ты… есть?
Ничего. Чернота оставалась чернотой. Мертвой, пустой и равнодушной. Старик не отводил взгляда. Его губы шевелились, повторяя древние слова.
— Я служил тебе. Я верил. Я ждал. Услышь меня.
Кап, кап, кап — вторила вода, отмеряя время для старика и отнимая у него жизненные силы.
Старик чувствовал, что ему осталось недолго. Скоро он тоже станет частью этой тьмы.
— Значит, не суждено, — прошептал он, и в голосе его впервые зазвучала усталость. — Значит, конец.
Он уже хотел положить шар на пол и лечь рядом с ним, признать поражение…
Но вдруг замер. В самой глубине черноты что-то дрогнуло. Едва заметно. Почти неуловимо. Тень тени.
Старик впился взглядом в шар, боясь дышать, моргнуть или поверить. Чернота внутри… оживала.
Она не светилась, не меняла цвет, не рождала образов. Но она двигалась. Медленно, лениво, будто просыпаясь после долгого, очень долгого сна. Где-то там, на самом дне, зарождалось что-то, чему не было имени.
Старик не заметил, как по щеке потекла слеза.
— Ты здесь… — выдохнул он. — Ты отозвался…
Шар откликнулся слабой, едва уловимой пульсацией. Теплой дымкой, которая вдруг поднялась из глубины и обволокла лицо старика, руки, его иссохшее тело. Дымка пахла пеплом и почему-то — морем.
А потом исчезла. Шар снова стал просто черным шаром. Мертвым. Пустым.
Но старик теперь улыбался так, как улыбаются только безумцы или пророки. А его спина уже не была согнута, пальцы не дрожали.
