Вернуть истинную (СИ) - Лав Сандра

Меня разрывало изнутри. Что делать? Когда на кону жизнь твоего ребёнка и любимой женщины.

— Логан, беги обратно! Дальше я сам! — приказал я, но он отрицательно качал головой.

— Это приказ, брат! Ты не можешь меня ослушаться! — моя аура, моя волчья сущность, заставила его прогнуться, но подчиниться.

— Сделаю всё возможное, Хьюго, кивнул он, его голос был полон решимости.

Мы разделились. Я побежал дальше, чувствуя, как ледяной страх окутывает меня, подгоняя бежать быстрее, чтобы защитить сына.

Каждый удар сердца отдавался эхом в моих ушах, смешиваясь с мысленным зовом: "Мышонок".

Злость захлёбывала меня – злость на то, что всё это произошло, что моя мышка тоже в опасности. Ярость и отчаяние сплетались в один клубок.

Глава 30

Мэдисон

Я не находила себе места. Ходила по комнате из стороны в сторону, каждый шаг отдавался глухим стуком в голове, не принося никакого облегчения.

Сердце было не на месте, оно билось так отчаянно, так рвано, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Как мой малыш? Цел ли он?

Он же ещё такой маленький, такой беззащитный.

Отчаяние и страх снова сковали моё сердце ледяными тисками, не давая дышать.

Я закрыла лицо руками, качая головой из стороны в сторону, пытаясь отогнать ужасные картины, что вставали перед глазами.

Как и сказал Хьюго, мы с Сереной и Захарием были в его покоях. Но даже здесь мне не было спокойно. Ни на секунду. Как же я боюсь, боюсь, что с ними что-то случится, с моим мальчиком, с моим волком.

— Мэди, дочка, успокойся, голос Захария вывел меня из этой мучительной череды мыслей. Я взглянула на него. Он сидел на стуле, о чём-то напряжённо размышляя, его обычно мудрое лицо было омрачено тревогой.

— Я не могу, дедушка мне страшно, страшно! — призналась я, обнимая себя за плечи, словно пытаясь удержать ускользающее самообладание.

— Понимаю, но так ты только себе вредишь, поэтому нужно успокоиться. Хьюго найдёт Ника, его слова были попыткой утешения, но они лишь усилили жжение в груди.

Я зажмурилась, облокотившись об стол, чувствуя, как по щеке скатывается одинокая слеза.

Сердце сжималось, будто его кто-то стискивал в кулаке. Оно ныло от одной только мысли, от одного только представления: мой сын у кого-то на руках.

Один, маленький и беззащитный, отданный на растерзание врагам, которые не знают пощады.

Я чувствовала его страх, его холод, его одиночество, и это было невыносимо. Боль обволакивала меня, заставляя дрожать всем телом.

— Мэди, правда, присядь. Серена подошла ко мне, её лицо было так же бледно и взволнованно, как и моё.

Она мягко усадила меня на кровать, впихнув в дрожащие руки кружку с тёплым чаем. Мои ладони так сильно дрожали, что жидкость плеснула через край, обжигая пальцы, но я даже не почувствовала этого. Физическая боль была ничтожна.

Боль в груди, жгучая, пронзительная боль за сына, за его крохотную жизнь, была сильнее любых ожогов.

— Сейчас, сейчас, Серена поспешно вытерла чай с подола моего платья, её прикосновения были нежными и отчаянными. Я закрыла глаза, пытаясь унять внутреннюю дрожь.

— Это я виновата,слова вырвались сквозь всхлипы.

— Если бы я не отдала его,если бы пошла сама, слёзы вновь хлынули рекой из глаз. Я уже не могла сдерживать себя, плотина рухнула, и поток горя захлестнул меня.

— Ещё и Мелис пострадала, прошептала я, чувствуя, как голос срывается.

— Что если с Ником уже что-то успели сделать? Я подняла взгляд на Захария, в нём читалась мольба о хоть какой-то надежде. Тот хмуро осмотрел меня, его глаза были полны глубокой, скрытой боли.

— Не успели, сказал он, его голос был твёрд, но в глубине глаз мелькнула тревога. Я зажмурилась ещё сильнее, цепляясь за это единственное слово.

— Ты не виновата, Мэди, Серена попыталась меня подбодрить, её рука легла на мою спину, пытаясь передать хоть толику своего спокойствия.

— Никто не знал, что так случится, добавила она, и я сглотнула, сама понимая это разумом. Но проклятое чувство вины не отпускало, оно въелось в каждую клеточку моего тела.

Я продолжала винить себя, терзая душу бесконечными "если бы".

Как мне смотреть в глаза Хьюго, если с нашим сыном что-то произойдёт? Его образ всплыл перед глазами, и сердце затрепетало не только от страха, но и от глубокой, всепоглощающей тревоги за него самого.

Как же я волнуюсь за них. Люблю, люблю, люблю, эти слова бились в голове в такт бешено стучащему сердцу.

И тут же я вспомнила о его словах, о том, что он хотел мне сказать о своих чувствах. Эта мысль, столь некстати появившаяся сейчас, пугала меня.

Пугала тем, что она означала. Моё сердце разрывалось между ужасом за сына, тревогой за Хьюго и странным, непонятным страхом перед его признанием.

Я закрыла лицо руками, прижимая ладони к вискам, будто могла ими остановить бешеное стучание сердца.

Молча молилась, чтобы с ними – с моим сыном, с Хьюго – всё было хорошо, чтобы они вернулись целыми и невредимыми.

Каждая клеточка моего тела кричала от беспомощности.

Спустя, казалось, вечность, мне удалось немного успокоиться. Дрожь утихла, слёзы перестали литься, но тревога никуда не уходила.

Она не просто висела в воздухе, она въелась в меня, стала частью меня, пульсировала под кожей. Каждый шорох за дверью заставлял вздрагивать.

Захарий оставил нас для того, чтобы сходить за специальными травами.

Серена, измотанная и напряжённая, задремала на стуле.

Я сглотнула пересохшим горлом, оглядывая покои Хьюго. Мой взгляд скользнул по его кровати, и я заметила небрежно брошенную рубаху.

Поддавшись необъяснимому импульсу, пока никто не видит, я подошла, подняла её и прижала к груди, глубоко вдыхая.

Его запах родной, самый любимый, смешанный с запахом леса, силы и опасности. Он обволакивал меня, дарил мимолётное утешение.

Только бы с ним было всё хорошо, только бы он был цел. Моё сердце разрывалось от боли за сына и за своего любимого.Сложив рубаху, я убрала её в шкаф.

Хотела уже закрыть дверцу, как замерла, заметив на полке что-то, скрытое под другими вещами.

Мои детские портретики. Аккуратно взяла один, где я была совсем малышкой, с широко распахнутыми глазами.

Горькая улыбка появилась на лице, когда я стала рассматривать все детали старой картины. Где он это нашёл? И неужели хранил у себя?

Это неоспоримое доказательство его заботы и, возможно, чувств, словно тёплая волна, сразу же окутало меня, прогнав на миг холод страха.

В глубине души я знала, что он хочет мне сказать, чувствовала это каждой фиброй своей души.

Ведь он так сильно прижимал меня к себе, целовал.

Я вздохнула, обнимая себя за плечи, пытаясь удержать это хрупкое тепло.

Внезапный, резкий стук в дверь заставил меня насторожиться, моё сердце снова подпрыгнуло к горлу.

Но тут же вспомнила, что это, скорее всего, Захарий. С облегчением я поспешила отворить.

Стоило это сделать, как я остолбенела от ужаса и пронзительного, всепоглощающего страха.

Передо мной стоял Джерр. Его глаза горели зловещим огоньком, а на губах играла гадкая, мерзкая ухмылка, когда он смотрел прямо на меня.

Я попыталась захлопнуть дверь, изо всех сил наваливаясь на неё, но он оказался быстрее. Его нога уже стояла в проёме.

С нечеловеческой силой он отдернул дверь, буквально оттолкнув меня. Я не удержалась на ногах и, потеряв равновесие, упала на пол, ударившись коленом.

Джерр, с самодовольным видом, шагнул внутрь, медленно закрывая дверь за собой, отрезая нас от внешнего мира.

— Вот ты и попалась, Мэдисон, гадко проговорил он, его голос был полон отвратительного торжества.