Справедливость для всех (СИ) - Николаев Игорь Игоревич

Если бы сектант был так же как бретер нацелен победить (то есть забрать жизнь противника) без оглядки на цену, бой закончился бы взаимным убийством. Удар на укол, и оба поединщика были не в силах защититься. Но Чума жил Высоким Искусством и провел многие годы в твердом осознании того, что бретеры не умирают на мягкой кровати от почтенной старости. Он знал цену, которую рано или поздно платят все служители Àrd-Ealain и был готов к ней. А Порфирус хотел наслаждаться убийством, чувством великолепного превосходства над лучшим. И был уверен, что счет, который Госпожа Смерть может выставить истинному воину в любой момент — не для баловня судьбы.

Тяжело раненый сектант испугался, растерялся и упустил драгоценное мгновение, отмахиваясь клинком и отказываясь верить, что судьба уже определена. Раньян выпрямился, с легкостью отбил два удара противника и широким взмахом рассек горло Порфируса. Этот прием Елене тоже был знаком, так же она убила Баттести на арене Пайта. Только саблей резануть получилось еще лучше, чем узким прямым клинком.

— Я знаю, это грех, — Раньян отступил, заученно прикрываясь саблей от возможной контратаки. Он прекрасно знал, в том числе и на личном опыте, что даже истекающий кровью оппонент, которому всей жизни осталось на считанные удары сердца, по-прежнему смертельно опасен. Как учили опытные фехтмейстеры, до трети поединков один на один заканчивались взаимным увечьем или убийством. Порфирус вполне мог, поняв, что уже мертв, и в свою очередь пойти в безоглядную атаку, желая прихватить за собой ненавистного врага. Но этого не случилось.

— Грех, — повторил Раньян, обходя по дуге Ильдефингена. Тот хрипел, свистел рассеченной трахеей, крутился волчком, беспорядочно взмахивая клинком. Кровь хлестала во все стороны, будто выбрасываемая корабельной помпой.

— Но я все же радуюсь над твоим телом, — негромко сказал бретер, встав так, чтобы в случае чего остановить умирающего, не дать ему в агонии задеть кого-то из свидетелей дуэли. Старейшина цеха старьевщиков упал на колени, шумно извергнув завтрак до последней капли. К нему присоединились еще двое зрителей. Шапюйи побледнел как смерть, но сдержался. Никто не смотрел на Витору и, наверное, к лучшему. Девушка со шваброй глядела на зарубленного блондина, а на лице служанки расцветала улыбка, и ее сложно было назвать человеческой. Это был поистине жуткий оскал настоящей ведьмы, в котором читался неподдельный восторг и… пожалуй какое-то обещание. Но кому и чего именно — осталось загадкой.

— Я радуюсь не твоей смерти, — размеренно и четко говорил меж тем Раньян. — А своей жизни. Я почти забыл, как хорошо быть живым. Пусть не лучшим. Не здоровым. Не великим. Но живым. Наверное, стоит поблагодарить тебя…

Умирающий наконец выронил бритву и упал на колени, отчаянно пытаясь зажать горло. Странно было, что он все еще в сознании при такой ране, однако сектант цеплялся за жизнь, как глубоководный спрут за добычу в зимних морях. Кровь уже не била фонтаном, а текла широким потоком сквозь пальцы. Дипломированный лекарь, наконец, вышел из ступора и дернулся, чтобы помочь. Его прислужник дрожал так, что уронил половину инструментов с подноса.

— Стоять! — окрик Хель резанул не хуже настоящего меча. Убедившись, что ее услышали, женщина напомнила. — Поединок идет до смерти! Помощь раненому допустима только если того пожелает уязвивший.

Не то, чтобы Елена как-то намеревалась добить Порфируса. Он был не жилец и, пожалуй, в нынешней ситуации даже настоящая операционная с квалифицированной медбригадой ничем не помогли бы. Но момент был значимым, а речь бретера интересной, и женщина не хотела, чтобы все это испортили ненужной суетой. Кроме того — хорошо, когда плохие люди страдают.

Спутники Порфируса молча переглядывались, положив руки на мечи, однако хранили молчание и воздерживались от резких действий. Может быть, признавали честность происходящего, может быть здраво понимали, что в случае каких-либо эксцессов из ратгауза они еще выйдут, а вот город уже не покинут.

— Господин! — воззвал Баум Бухл к бретеру. — Милосердия, умоляю!

Раньян без колебаний покачал головой. И закончил прерванную речь, глядя сверху вниз на проигравшего:

— Однажды мне сказали, что смерть — великий измеритель. Истинная ценность вещей и людей познается лишь в потере. Это были мудрые слова. Хотя тогда я не оценил их мудрость… в полной мере. Обстоятельства не способствовали.

Елена часто заморгала и опустила подсвечник, который все еще крепко сжимала в руках. Казалось, женщина вот-вот уронит слезу, только непонятно было — по какой причине.

— А теперь оценил и понял. Благодаря тебе. Ты заставил меня встать на самый край и посмотреть, есть ли ради чего жить. Увидеть, что я оставил за спиной многое, очень многое. Но впереди ждет куда больше. Так что, наверное, я твой должник…

Раньян перехватил саблю обратным хватом, вздохнул, глядя на почти мертвого Ильдефингена. Тот больше не мог удерживаться на коленях и повалился боком, скребя ногами так, что каблуки полезли клочьями толстой кожи.

— Наверное, стоило бы проявить милосердие, попробовать спасти тебя. Это невозможно и все-таки Параклет зачел бы намерение. Но я не стану. Потому что ты поганая тварь и негодяй. Был и останешься.

Несколько свидетелей сбежали, помощник нотариуса без предупреждения и предварительных симптомов упал в обморок. Наблюдателей за окнами существенно поубавилось.

— Ты не веришь ни в рай, ни в ад. Не веришь в существование души, — задумчиво сказал Раньян. — Что ж, по-своему разумно подвергать сомнению все то, чего не созерцал самолично. Так ступай и проверь.

Он с резкого подшага ударил сверху вниз, словно копьем, дополнительно усилив движение за счет приседания. Сабля прошла насквозь и глубоко вонзилась в доски, приколов жертву как жука булавкой. Ужасная судорога скорчила Ильдефингена, дернув ногами еще дважды, он испустил последний вздох. Советника рвало уже чистой желчью. Витора безумно улыбалась.

Елена обвела взглядом зал, больше похожий на бойню, и вымолвила:

— Думаю, на этом поединок следует считать состоявшимся.

Все так же, не проронив ни слова, молчаливые свидетели со стороны Порфируса шагнули к дверям.

Раньян подошел к обморочному слуге юриста и сам взял с пола конверт, сунул его за пазуху, как было прежде.

— Не желаете ли оставить? — осведомился Шапюйи. — В новой жизни останутся прежние опасности. Разумный и предусмотрительный человек не считает зазорным принять… меры.

— Нет, — слегка улыбнулся бретер, качнув головой. — В этом документе больше нет нужды. Он свою пользу принес.

Живя долгое время бок о бок с человеком, особенно если ты внимателен, рано или поздно учишься «считывать» его движения, их силу, скорость и ритм. Тебе уже нет нужды смотреть, чтобы знать — кто идет по скрипучим доскам, чуть выворачивая стопу из-за сшитых сухожилий. И кто стучит левой рукой, трижды, с большими паузами между ударами.

Поэтому, когда бретер поднялся по лестнице и стукнул в дверь, Елена позволила себе улыбнуться. Ненадолго, зато от всей души. Встала, одернула рукава и поправила щегольски повязанный на шее платок. Пригладила рыжеватые локоны за ушами, хотела чуть прикусить губы, но решила, что это лишнее.

Ох, как же не хватает нормальной косметики… Огромная, удивительная область знаний которыми, наверное, стоило бы обогатить эту вселенную наравне с товарами для беременных, карманами и так далее. Но вспоминать, записывать, искать аналоги в сырье и материалах, затем экспериментировать… Вникать в индустрию рукописных книг, а также их иллюстрирования, ведь мало инструментов самих по себе, надо еще и выучить женщин пользоваться дарами науки красоты, что ушла вперед на столетия. Тяжкий, тяжкий труд — и дорогой! Может как-нибудь после… Когда кошелек зазвенит полновесным серебром, а лучше золотом.

Все это женщина обдумала за считанные секунды, пока раздумывала — открыть дверь самой или просто сказать «открыто». Витору Елена отправила спать, дав девушке несколько хороших, почти не обрезанных монеток за старание. Наконец женщина выбрала второе.