Друид. Вне времени (СИ) - Молотов Виктор

У чёрного хода колоду ставили вчетвером, и Фома, упёршийся в неё плечом, сопел громче всех.

— Барин, а мне-то при ком нынче быть? — спросил он, отдуваясь. — При зверушке этой лесной или при «барской забаве»?

Барской забавой он всегда называл Данилу. Считал, что я с огненным магом просто развлекаюсь.

Данила шагнул к нему прежде, чем я успел сказать хоть слово, и я придержал парня за плечо.

— При Даниле, — ответил я. — Если он после колдовства ослабнет, за его здоровье отвечаешь ты. И отвечаешь головой, понял?

Фома хотел ответить, поймал мой взгляд и передумал.

Крышку откинули, Миха материализовал своё тело, а я положил ладонь ему на загривок.

— Вниз по чёрной лестнице, до конца. Дверь с тремя замками, перед ней трое мёртвых, их не трогай. Ложись и держи. Полдня твои, страж, и ни минутой больше.

Он ушёл в дом бесшумно, при всём своём весе.

Мы же вошли через людскую, и в большом зале нас встретили. Норовских там оказалось шестеро, с магическими щитами. Егеря сразу же скрылись за косяками, и началась перестрелка.

Увязли бы мы тут надолго, если бы не Данила.

Белый огонь прошёл через зал слизнул щиты и погас, а следом Грач с остальными принялись защёлкивать наручи на безоружных. Данила стоял в дверях, белый, как его собственное пламя.

— Один раз атаковал. Всё, возьми перерыв, — сказал я ему. — Дыши, как я учил. Второй удар без моего слова не трать.

Лизу я нашёл в комнате без окон, заставленной ларцами. На пороге меня повело, будто я шагнул из воды на сушу. Воздух внутри стоял и держал, как кисель. Вот она, граница, за которую чужим ходу нет.

Меня порог пропустил, и объяснение этому было только одно. Хозяин назначил мне час в собственном письме, а званого гостя дом чужим не считает. Штерн просчитал даже эту мелочь.

Лиза обернулась, и во взгляде её я прочёл радость. Ни растерянности, ни испуга.

— Долго, — сказала она. — Я тут со вчерашнего дня считаю запасы его энергии, Всеволод, и знаешь, что скажу? Дно. Живого времени на неделю, и он это знает. Он приходил ко мне в свой час. Извинился. Представляешь, украл меня с дороги и извинился по всей форме!

— Да плевать на Часовщика. Ты сама-то цела? Они сюда заходили?

— Пробовали дважды, дальше порога не пустило. Больше не суются, только орут из коридора, чтобы я вынесла ларцы сама. И вскрывать подвал велели не сейчас, а как пробьёт час. Сева, они все тут ждут часа дня.

— Знаю. И я тоже.

— Тогда выведи меня отсюда, остальное обсудим потом.

Я вывел её через людскую, сдал с рук на руки Славе и вернулся в зал.

Потому что часы, которых в этом доме было не меньше дюжины и которые все стояли, вдруг пошли. Все разом.

Он спустился по парадной лестнице с последним ударом, и я впервые увидел, как Часовщик живёт. Дом очнулся, и уцелевшие куклы вставали прямее.

— Барон, — сказал фон Штерн, останавливаясь на третьей ступени. — Вы пунктуальны. Редкое достоинство.

— Вы украли моего человека. Редкая глупость.

— Согласен по обоим пунктам. — Он обвёл взглядом зал, окаменевших вдоль стены, моих егерей за косяками, песок от разбитых кукол. — Вы привели войско. Подпись вышла бы вам дешевле.

— Я вам обещал в этом самом доме, что случится, если вы тронете моих.

— Обещали. А я вам обещал, что своего добьюсь. Мы оба держим слово, барон, в этом наша общая беда.

И тут между нами встал третий.

Норов вышел из бокового коридора шагом человека, у которого всё по плану, и встал так, чтобы видеть нас обоих.

Вот мы и собрались в одном месте. Два человека, стремящихся к бессмертию. И внутри меня сидит ещё один такой же, похожий на них.

— Господа, — сказал Севастьян Лаврентьевич Норов. — Оба моих должника в одном зале. Йозеф, отдайте то, что унесли, и я оставлю вам дом, ваш час и даже доброго барона с его войском.

— Оно не ваше, — ответил Штерн.

— Оно наше общее. Мы вместе его нашли и вместе поставили в дело, — помотал головой Норов.

— Отойдите, Севастьян. У меня час, и тратить его на вас я буду очень неохотно. Зато очень быстро.

Норов улыбнулся и опустил ладонь к полу.

Паркет от коридора до подвальной двери посерел и пошёл трещинами. Полоса шагов в двадцать, и по ней из коридоров двинулись оставшиеся семеро, двумя группами. Шли они не к нам. Они шли к подвалу.

Грач выстрелил с колена. Пуля не долетела, осыпавшись на серые доски ржавой пылью.

Круг мёртвого. Такой же выжгли на моей поляне, только тот был кольцом, а этот дорогой. И проложили его там, где я не хозяин. Друид держит живое, а на мёртвом я слеп, туда ни корня не пустить, ни травинки.

— Виктор! Пол! — крикнул я.

Виктор ударил обеими руками сверху вниз. Половицы вздыбились от стены до стены, снизу пошла земля, и дорога разорвалась поперёк. Двое передних повалились, остальные встали.

— Дальше не могу! — крикнул Виктор от косяка. — Земля под ней дохлая, барин! Не отзывается, как в стену бью!

Норов даже не обернулся. Серое поползло по свежему излому, затягивая его, и через десять секунд дорога снова была цела.

Штерн сошёл со ступеней прямо на серое, и мёртвая полоса его не тронула, ведь он и сам находился на грани между живым и мёртвым. Движения его рассмотреть я не смог. Он моментально оказался в середине первой группы, и группы этой тут же не стало. Четверо легли, где стояли. А Часовщик уже стоял у трёх последних, и с каждым рывком серебра в его волосах прибавлялось.

Вот и всё. Он седеет. Тратит последние крупицы силы.

Всё пошло не по его плану.

Норов не думал драться сам. Он стоял у стены со своими часами и ждал, пока истечёт время. Своих людей ему было не жаль. Они изматывали Штерна, которому осталось всего минут сорок. Пока что он выигрывает. Но большой ценой.

Норов вёл своих к подвалу у меня на глазах, а я мог только смотреть.

И тогда я сделал то, что сам себе недавно запретил.

Я перестал сдерживать душу человека, что засела внутри меня.

Квартирант хлынул в глаза раньше, чем я договорил про себя разрешение. Мир перестроился. Игнатий Карлович Вельский тридцать лет изучал перекачку чужой жизни, и в этом он разбирался лучше, чем я в своём лесу.

От каждого из троих к серой полосе тянулась тонкая нить, и по нитям из людей текло. Норов не держал круг сам. Круг держали его собственные маги, платили за него своими жизнями и, судя по лицам, о цене не догадывались.

А ещё я увидел сад. Он уже много лет не растёт. И жизни там скопилось много.

Что, если выпустить её всю разом?

Эта мысль понравилась и мне и Вельскому.

— Кирсанов! — крикнул я. — Всех из дома, к ограде! Данила, Фома, к окнам! Тишь, края!

Сам я встал у выбитого окна и положил ладони на подоконник. Этим деревьям было всё равно, кто их зовёт. Выращивать ничего не требовалось, тратить магию мне не придётся. Достаточно снять с сада установленный Штерном предохранитель.

— Живи, — сказал я саду.

И сад взорвался, охотно откликнувшись на мой зов.

Ветви рванулись вверх, лопаясь от роста, корни вздыбили аллею, кусты хлынули в окна зелёной пеной, и по пятам за ростом шла осень. Зал накрыло зелёным, потом жёлтым, потом бурым.

Годы остановленной жизни разом ударили в мёртвый круг, созданный Норовым.

Нити полопались все разом. Серые доски заросли травой, и трое остались стоять посреди зала открытые со всех сторон.

А Норов попятился.

Зелёная волна дошла до его сапог, и он отдёрнул ногу. На лице у него я в первый раз увидел искренний ужас. Он всю жизнь торговал чужой жизнью и всю жизнь её убивал, и вот она хлынула на него сама. Для него это было, как наступить голой стопой в кипяток.

Он развернулся и бросился к выбитому окну, на ходу отряхивая с рукавов лезущие побеги.

И не успел.

— Данила. Давай! — велел я. — Ещё одна атака, вторая!

Белый огонь прошёл над полом и подобрал того, кто стоял к нам ближе всех. Он осел в свежую траву, егеря шли следом с наручами, а у подвальной лестницы, перекрыв её всю, стоял на задних лапах Миха, и двое чужих, добежавших до ступеней, уже получили от него пару ударов лапами.