Укротитель Драконов II (СИ) - Мечников Ярослав

Молчун подскочил, схватил меня за локоть, потянул в сторону. Я вывернулся.

— Не надо. Всё нормально. Стой.

Каменный метался по клетке. Бил хвостом по стенам, хрипел, ворочал головой. Но когда я повернулся к нему, дракон замер на полушаге. Смотрел на мою руку и на красное пятно. Из горла вышел звук, которого я раньше не слышал. Короткий, высокий, почти жалобный. Хвост прижался к полу.

Дракон явно понимал, что сделал, и переживал.

Я глянул в сторону Псарей. Они уже вывели багряного на площадку между клетками, в десяти метрах от нас. Один держал цепь, второй поднял кнут. Багряный прижался к земле, распластавшись. Кнут опустился на спину, и дрейк завизжал.

Внутри поднялось что-то очень горячее и злое. Вся жизнь работы с животными, и ни разу, ни в одном центре, никто не бил зверя при мне. Потому что знали, чем это кончится. Руки сжались в кулаки. Обожжённая ладонь отозвалась болью, и это немного отрезвило.

Я тут никто. Подмастерье. Вчерашний Червь. Если сейчас подойду и открою рот, Псари в лучшем случае рассмеются. В худшем, Игла получит именно то, чего добивается: повод доложить, что Падаль мешает работе, срывает дрессуру, лезет не в своё дело. И тогда прощай контракт с имперцами, прощай дом на Среднем ярусе, прощай каменный дрейк.

Я выдохнул через зубы медленно и длинно. Разжал кулаки.

Каменный всё ещё метался, но уже тише. Я подошёл к решётке, поднял обе руки перед его мордой. Раскрытые ладони, обожжённая и целая. Показал.

— Видишь? Всё на месте. Не больно. Ты не виноват.

Дрейк остановился. Смотрел на мои руки. Дыхание тяжёлое, бока ходят ходуном, но рык утих. Из горла опять тот высокий звук, тихий, почти неслышный. Он ткнулся носом в прутья, осторожно и мягко. Обнюхал обожжённую кисть. Фыркнул тёплым воздухом, и на этот раз в нём не было ни крошки шлака.

Кнут за спиной щёлкнул снова. Багряный заскулил. Каменный напрягся, гребень пополз вверх, но я положил здоровую ладонь ему на нос и чуть надавил. Он посмотрел на меня.

— Знаю. Мне тоже.

Всё упиралось в клетку. Пока он здесь, внутри, он будет слышать каждый удар кнута, каждый визг, каждую команду. И каждый раз срываться, каждый раз терять то, что мы нарабатывали. Клетка делала его пленником, а Псари напоминали об этом по расписанию. Случайно или нет.

Его нужно выводить — не завтра, не через два дня, а сейчас, или хотя бы сегодня. Вывести, показать, что можно ходить рядом со мной без цепи и кнута. Что снаружи бывает иначе.

Я обернулся к Молчуну. Тот стоял в пяти шагах, прижимая журнал к груди. Лицо каменное, но пальцы побелели на обложке.

— Ключ от клетки есть? — спросил я тихо.

Молчун помедлил. Потом полез в сумку на боку, вытащил связку из четырёх тяжёлых железных ключей. Показал мне, кивнув на второй слева.

Я посмотрел на каменного. Дрейк смотрел на меня и ждал.

Четыре дня. Если что-то пойдёт не так, если он кинется на Псарей, если вырвется и уйдёт, это конец. Мой провал, и провал Молчуна. Игла получит доказательство, что Путь Доверия ведёт к хаосу. Имперцы не получат товар. Грохот спишет нас обоих.

Но если ждать, если тянуть ещё день, два, три, каменный будет слушать кнуты и визги, и всё, что мы построили, сгниёт в этой клетке. Вместе с ним.

— Сейчас выведём его, — сказал я Молчуну. — Наружу. Ты и я.

Глаза Молчуна расширились. В них плеснуло то, что я узнал мгновенно: страх. Этот человек десять лет работал без кнута и знал, чем рискует каждый день. Он знал, что дикий дрейк на открытом пространстве, без цепи и намордника на полную, это лотерея. И проигрыш в ней стоит жизни.

Но под страхом бился азарт от которого зрачки стали чёрными на пол-лица.

Молчун сглотнул и кивнул.

Глава 20

Молчун вдруг поднял палец резко, будто вспомнил что-то важное. Показал наверх, на каменные ступени, ведущие к Среднему ярусу. Потом провёл ладонью горизонтально перед горлом. Нельзя. Ткнул пальцем в сторону Псарей, которые всё ещё возились с багряным в десяти метрах от нас. Обвёл рукой загоны. Сжал кулак и ударил им по открытой ладони.

Без разрешения нельзя. Опасно. Если что-то пойдёт не так, дрейка будут укрощать их методами.

Я замер.

Парень прав. Если каменный вырвется, если кинется на кого-то, если просто испугается и начнёт крушить всё вокруг, Псари не будут ждать. Они сделают то, что умеют. Крюки, цепи, кнуты. И всё, что мы строили, сгорит за минуту. А без разрешения Рук любой шаг с дрейком за пределы клетки ляжет на мою голову. И на Молчуна.

Внутри поднялась злость, тупая и бессильная. Только что был готов действовать, видел план, чувствовал, как всё складывается. И вот.

Выдохнул через зубы.

— Ты прав.

Молчун кивнул. Потом качнул головой в сторону, показал рукой: отойдём.

Мы отошли от клетки на десяток шагов, к стене загона, где было чуть тише. Каменный проводил нас взглядом, клацнул зубами недовольно, но не зарычал.

Молчун повернулся ко мне, прижал журнал к боку локтем. Свободной рукой показал на каменного. Потом на меня. Потом изобразил что-то вроде рукопожатия, но иначе, обхватил запястье одной руки другой и покачал. Связь. Контакт. Потом поднял обе ладони вверх, развёл пальцы. Вопрос. «Как?»

Как я это сделал. Почему дрейк ведёт себя со мной так, будто мы знакомы полжизни.

Он показал на свои глаза, потом на меня. «Я вижу, что ты его понимаешь. Как?»

Я потёр обожжённую кисть. Кожа саднила, но терпимо. Думал, что сказать. Систему раскрывать нельзя. Вообще ничего конкретного раскрывать нельзя. Ни про другой мир, ни про двадцать лет работы с хищниками, ни про интерфейс, который висит перед глазами и подсказывает цифры и дает навыки.

— Не знаю точно, — сказал я. — Когда мы заснули у решётки, что-то изменилось. Я проснулся и стал слышать. Звуки, жесты. Будто угадываю, что он имеет в виду. Не всегда точно, но… чувствую направление.

Молчун нахмурился. Показал на себя. Потом раскрыл обе руки, растопырив пальцы. Десять. Десять лет. Ткнул себя в грудь, покачал головой. «За десять лет я такого не добился. Как?»

За стеной загона загремело. Псарь заорал что-то на багряного, кнут хлестнул, и эхо прокатилось по каменному коридору. Каменный в клетке дёрнулся, гребень пополз вверх, из горла пошёл утробный рокот.

Я шагнул ближе к Молчуну, чтобы не перекрикивать шум.

— Думаю, есть что-то, что мы все упускаем. Я пока сам до конца не понимаю что именно. Но вот о чём я думаю: они умнее, чем мы считаем. Умнее по-другому. Мы ищем в них послушание, покорность, выполнение команд. А у них внутри целый язык, система отношений, иерархия. Они думают. Решают. Запоминают обиды и благодарности. Каменный помнит, кто его бил и кто сидел с ним в клетке, и ведёт себя соответственно.

Молчун слушал, не шевелясь. Глаза тёмные, глубоко посаженные, без выражения.

— С ними нужно обращаться как с равными сразу, с первого дня. Учить их язык, а не заставлять учить наш. Как если бы мы встретили людей из другой земли, с другим говором, другими обычаями. Мы же не стали бы их бить кнутом, пока они не начнут кланяться. Хотя так наверное и с людьми поступают, но…

Молчун долго смотрел мимо меня, на клетку каменного, где дрейк снова начал мерить шагами своё тесное пространство. Потом перевёл взгляд на меня, нахмурился ещё сильнее. Я видел, как он прокручивает сказанное, примеряет к своим десяти годам, к своему журналу с пометками «чудом, чудом, чудом».

Он кивнул осторожно и медленно.

Я присел на корточки, привалился спиной к стене. Молчун опустился рядом на табурет, который так и стоял тут с прошлого раза. Каменный в клетке притих, улёгся, положив голову на лапы. Смотрел на нас одним глазом.

— Вот что я вижу, — сказал я негромко. — Пока он в клетке, мы топчемся. Он принял меня, да. Но он заперт, и каждый день слышит, как бьют других. Каждый крик, каждый удар кнута напоминает ему, где он. И что с ним могут сделать то же самое в любой момент. Он не расслабится здесь. Не до конца.