Укротитель Драконов II (СИ) - Мечников Ярослав

Идеалист во мне скулил. Я привычно придавил его. Не убил, конечно, его убить невозможно. Просто отодвинул, чтобы не мешал работать. Всю жизнь так — обе жизни.

Делай то, что можешь. Там, где ты есть. С тем, что у тебя есть.

Я выдохнул. Развернулся к двери Зала.

Молчун как раз выходил, придержав тяжёлую створку плечом. Увидел меня, кивнул. Махнул рукой: заходи.

Я пошёл за ним. В животе было пусто и холодно.

Внутри всё выглядело иначе, чем на допросе. Тот же зал, те же грубые стены, те же два факела. Но порядок сломался. Бычья Шея стоял у дальней стены, привалившись плечом, руки скрещены на груди. Пепельник сидел на краю стола, свесив ногу, крутил в пальцах что-то мелкое, то ли монету, то ли пуговицу. Трещины не было. Тень сидел в том же углу, на том же табурете, будто не двигался с прошлого раза. Грохот за столом, локти на столешнице, подбородок на сцепленных кулаках.

Когда вошли, разговоры оборвались. Пепельник поднял голову, красные глаза скользнули по мне, по Молчуну. Бычья Шея повернулся, хрустнув шеей. Грохот смотрел из-под бровей, водянисто-серый глаз неподвижен.

— Говори, — сказал Грохот. Голос сухой, без интонации. Потом пауза в полсекунды: — Быстро.

Я шагнул вперёд, на середину зала, чтобы видеть всех.

Собрался. Секунда, две.

— Ну? — Грохот стукнул кулаком по столу негромко, но гулко.

— Каменный меня принял, — начал я. — Подпускает, ест при мне, охраняет территорию. Это хорошо, но этого мало. Он признаёт меня одного. Любой другой человек для него враг. Любой звук кнута, любой крик Псаря в соседней клетке откатывает его назад. Он нервничает, срывается, и нужно начинать сначала.

Бычья Шея шевельнулся у стены, но промолчал.

— Грозовой был другой, — продолжил я. — С ним получилось договориться, потому что он по натуре думает наперёд. Каменный устроен иначе. Он проще и прямее. Для него есть свои и чужие, безопасно и опасно. Середины нет. И пока он заперт в клетке, окружён чужими запахами, чужими звуками, для него всё это место, весь загон, одна большая ловушка. Он не расслабится и не начнёт доверять.

Пепельник перестал крутить монету.

— Мне нужно его выводить, — сказал я. — Наружу, из клетки, каждый день, чтобы он видел что бывает по-другому. Бывает воздух, пространство, земля под лапами, и никто не бьёт. Если он свяжет выход из клетки с послушанием, с сотрудничеством, тогда можно формировать привычку. Тогда, может быть, получится вводить других людей. Но начинать нужно с прогулок. И на первых порах в загонах не должно быть никого. Ни Псарей, ни Крючьев.

Бычья Шея поперхнулся. Лицо побагровело, он откашлялся в кулак и уставился на меня круглыми глазами.

— Загоны освободить? — переспросил он хрипло. — Целые загоны? Для одного дрейка? Остановить работу⁉

Пепельник побледнел. Серая кожа стала совсем пепельной. Он медленно положил монету на стол.

— На цепи поведёшь? — спросил Пепельник тихо. — Или как?

Я знал этот вопрос. В центре, когда выводили крупных собак после реабилитации, первая прогулка всегда на длинном поводке — не коротком, чтобы зверь не чувствовал рывков, не без поводка, потому что доверие ещё не выстроено. Длинный поводок, десять, пятнадцать метров, чтобы иллюзия свободы была почти настоящей, но контроль оставался.

— Цепь, — сказал я. — Длинная. Метров двенадцать, пятнадцать. Чтобы он чувствовал пространство, но не мог уйти далеко.

Грохот молчал. Смотрел на меня одним глазом, тяжело и неподвижно.

— Если он тебя прикончит, — сказал Грохот, и голос его был ровный, будто обсуждал погоду, — а потом порвёт цепь и пойдёт по загонам. По клеткам чужим. По стенам. А рядом никого, потому что ты попросил убрать всех. Кто его остановит?

— Он меня не убьёт, — сказал я.

— Откуда знаешь?

— Он грел меня во сне. Охранял клетку, в которой я спал. Обнюхивал мне руку, когда обжёг случайно. Извинялся. Этот зверь считает меня своим. Своих не убивают.

— Убивают, — сказал Грохот. — Видел.

— Я тоже видел, — ответил я. — Когда своих ломают и предают. Я не буду его ломать и не буду предавать. Он это знает, я в это верю. Знает лучше, чем я умею объяснить словами.

Грохот не моргнул.

— А что он не вырвется? Не побежит? Это тоже знаешь?

— Нет. За это не ручаюсь. Цепь будет держать, но каменный сильный. Если захочет, может попробовать. Риск есть.

Я замолчал. В зале повисла тишина. Бычья Шея смотрел на Пепельника. Пепельник смотрел на Грохота. Тень в углу сидел неподвижно, руки на коленях.

— То, чем мы занимаемся, для клана непривычно, — сказал я. — Без рисков тут ничего не выйдет. Можно оставить его в клетке ещё четыре дня, и он будет слушать кнуты и визги через стенку, и к концу срока я приведу вам зверя, который жмётся ко мне и рычит на всех остальных. Это не то, что нужно имперцам. Нужно попробовать по-другому. Всё, что у меня есть, это чутьё, и оно говорит: дайте ему воздух, что бы он мог поверить что здесь безопасно.

Руки переглядывались. Бычья Шея на Пепельника. Пепельник на Грохота. Обратно.

Грохот разжал кулаки, положил ладони на стол.

— Пойти на это, — сказал мужик, — клан не может просто так. Каждый дрейк стоит жизней. Бычья Шея притащил этого каменного, потерял двоих на поимке. Двоих, Падаль. Имена на камне. Если зверь уйдёт, если разнесёт загоны, это не твой убыток, а наш.

Он помолчал. Почесал шрам на скуле ногтем большого пальца.

— Условие. На уступах будут стрелки. Двое, с сонными стрелами. Если дрейк взбесится, если что-то пойдёт не туда, они его положат.

Я знал про сонные стрелы. Костяник рассказывал: вытяжка из мглистого корня, наносят на наконечники, действует за полминуты. Валит дрейка второго ранга наповал, на два-три часа. Похлеще любого транквилизатора, который я видел в прошлой жизни.

Стрелки на уступах. Это значит, если каменный дёрнется не туда, его уложат в сон. Плохо, конечно. Стрела в бок, чужой запах, потеря сознания, всё это откатит доверие, но зверь останется жив и цел.

Торговаться тут было не о чем.

— Согласен, — сказал я.

— Два часа, — Грохот поднял два пальца. — Каждый день, пока срок не выйдет. В это время в загонах пусто. Ни Псарей, ни смотрителей. Только ты и Молчун.

Он повернулся к Пепельнику.

— Распорядись. Смену перекинь на утро и вечер. Стрелков поставь из охотников Бычьей Шеи, они не промахнутся.

Пепельник кивнул. Лицо белое, губы сжаты.

Грохот махнул рукой в сторону двери.

— Иди. Через час загоны будут свободны.

— Благодарю, — я качнул головой и повернулся к выходу.

— Стой.

Голос Грохота. Я остановился.

— Тень хотел тебе сказать кое-что.

Я посмотрел в угол. Тень сидел на табурете у стены, и в полумраке его почти не было видно. Серая кожа сливалась с камнем. Потом он встал и шагнул к свету факела.

Вблизи выглядел хуже, чем в прошлый раз. Кожа серая с лиловым отливом, будто старый синяк, который не проходит. По вискам и по шее тянулись чёрные линии, похожие на вены, но слишком тёмные и чёткие. Глаза мутные, белёсые, покрытые плёнкой. Но они двигались, и в них было что-то живое и цепкое. Мужчина смотрел на меня, и я чувствовал, как по спине ползёт холодок. От него пахло Пеленой: сыростью, кислотой, чем-то тяжёлым и земляным.

— То, что ты видел внизу, — сказал Тень. Голос тихий, шелестящий, но слышный отчётливо. — Тот, с чёрными глазами. Это мглорождённый.

Он помолчал, облизнув серые губы.

— Бывает. Мгла забирает. Не часто. Раз в несколько лет кто-нибудь уходит слишком глубоко, или задерживается слишком долго, или просто… подходит ей. Забирает, меняет. Что получается, уже не человек. Помнит кое-что. Лица. Запахи. Имена. Ходит по кромке, ищет тех, кого знал. Не для разговора.

Он посмотрел мне в глаза. Зрачков не было видно за мутной плёнкой, но взгляд я ощущал физически, как давление на лоб.

— Он тебя запомнил. Ты его бил, ты от него ушёл. Мглорождённый это не забудет. Он может вернуться. Ночью. По кромке, через верхний слой. Найдёт по запаху. Поднимется в лагерь.