Егерь. Звери и люди (СИ) - Скиба Николай

Попаданец? В теле этого южного громилы?

Бред!

А если… не бред? Но нельзя просто так взять и рассказать — я настолько привык хранить этот секрет, что у меня просто язык не повернётся.

Красавчик на плече тихо тявкнул — то ли попрощался, то ли выдохнул с облегчением.

— Согласен, — я улыбнулся. — Пусть он и упёртый идиот, но слово сдержал. Валим отсюда.

Развернулся на восток и тронул лошадь пятками. Ехал по тракту и думал.

Впереди ждало Камнеречье. Где-то далеко Лана считала дни, а наш ребёнок рос в её животе. Стая ждала нового вожака.

В голове крутилась одна мысль, от которой не получалось отмахнуться: если Рик прав и справедливость важнее стратегии — сколько ещё мерзавцев я оставлю в живых ради «длинной игры»? И в какой момент длинная игра перестанет отличаться от бездействия?

Я тронул лошадь и поехал быстрее.

Получил некоторые замечания, что вот, мол, вы, Николай, проды-то три в неделю сделали. Нехороший вы, Николай, и всё такое. Я, конечно, утрирую. Но напоминаю: я пишу сразу два цикла и пишу минимум 6 глав в неделю (а то и больше). Просто 3 главы идут в Егеря, а три идут в укротителя. Так что… Если что, вы знаете, где искать дополнительную проду. Более того, в стол пишется ещё одна работа. Спасибо за внимание.

Глава 18

Тракт на Камнеречье тянулся третий день и кончаться не собирался.

Мерин подо мной мотал головой и норовил уйти влево — туда, где из обочины торчала пожухлая трава.

Я отпустил поводья. Конь жадно хватал кустик, рвал и жевал на ходу.

Ноябрь обглодал лес до костей. Берёзы торчали голыми прутьями — белые, как обесцвеченные кости — и ветер гнал между ними сухую поземку, которая шуршала по корням и затихала в колеях.

Копыта хлюпали в чёрной грязи с прелым листом. Каждый шаг слышался короткий чавкающий звук, и мерин чуть качался, вытаскивая ногу из жижи, которая держала его.

Пахло кисло и тяжело — мокрой корой, гнилью на дне колеи, далёким костром, который ветер сносил со стороны тракта.

Низко висело серое и плотное небо. Сквозь него не пробивалось ни пятна. Лес по обе стороны дороги стоял глухой тишиной.

Птиц не было.

Я ехал и смотрел по сторонам — взгляд сам искал, за что зацепиться. Но цепляться было не за что. Только прутья, грязь и этот чужой дым, который тянуло из ниоткуда.

Холод гладил по щеке. Тело ещё не успело к нему привыкнуть — каждое утро я просыпался с мыслью, что вчера грело лучше.

Красавчик сидел за пазухой и не шевелился часа три. Тёплый комок жался к рёбрам. Карц трусил по обочине рядом с лошадью. Мерин на него уже не косился, привык за дорогу. Лис то отбегал в кусты, то возвращался, то снова шёл рядом. По этим пробегам я понимал, что ему скучно.

Актриса, как всегда, сидела в ядре — девочка любила свою территорию.

А у меня в голове четвёртый день сидел Рик.

Грёбаная заноза, которую я не вытащил у того оврага в Каменке.

Я прокручивал одно и то же. Староста сидел в крепости и ждал допроса, или за него уже принялись. Тимоша поправлялся у деревенской знахарки. Логика говорила прямо: я сделал всё правильно. Покупателей найдут и возьмут. Сеть продажи детей разорвётся и многих казнят. Длинная игра дала результат.

А всё равно зудело…

Чёртов южанин, раньше же не зудело! Раньше длинная игра меня устраивала. До сегодняшнего дня.

Тимоша всплывал в памяти регулярно. В своих мыслях я раз за разом вытаскивал его из шахты, и он снова не дышал. А я снова вдувал ему в рот воздух, пока пацан не закашлялся.

День за днём измученные дети проводили в шахте…

Чёрт.

Хорошо было бы поговорить с Григором. Он бы сплюнул, прищурился и сказал мне что-то в духе: «Парень, не накручивай себя, ты же сделал дело».

Я бы кивнул и поверил, но отшельник остался в деревне с Ирмой и остальными. Они занимались важным делом. В этой дороге со мной только стая, и та не полная. Мы должны были вернуться в деревню гораздо раньше.

Карц чихнул. Я опустил взгляд. На чёрный нос лиса налипла еловая иголка. Зверь тряс мордой, а иголка не отлеплялась. Карц фыркнул и посмотрел на меня снизу — мол, помоги.

— Терпи, — ответил я. — До привала недолго.

Мерин фыркнул и пошёл ровнее.

Я вгляделся в тракт. До Камнеречья оставались ещё сутки пути. Может меньше, если не жалеть лошадь, а жалеть стоило. Мерин шёл уже на резерве — голова низко висела, шаг тяжелел. Прикипел уже к своему коню — кто знает, за какой ещё тварью нам предстоит отправиться.

Тварь.

Повторил про себя это слово, чтобы привыкнуть. С Фомой сработало.

В Камнеречье меня ждали седые обезображенные трупы. Моя новая работа.

И тут скользнуло холодом по спине.

Я даже не успел сообразить, что именно — внутри ядра что-то сжалось. Красавчик у меня за пазухой прижался к рёбрам сильнее — сердечко зачастило.

Придержал мерина, постоял минуту и прислушался. Лес просто шумел голыми ветками — ничего подозрительного.

Карц поднял голову и посмотрел на меня. Лис сразу уловил мою тревогу — глаза прищурились в мою сторону.

В чём дело?

— Не знаю, дружище, — ответил я. — Может, померещилось.

Зверь не отвёл взгляда.

Я тронул мерина пятками и решил, что пора сворачивать и отдыхать. Найду место в стороне, заночую. А завтра к вечеру войду в Камнеречье свежим.

Свернул и вызвал Актрису из ядра — пусть проверит.

Под прелым листом едва угадывался просёлок — колея заросла и петляла между корней. Мерин шёл по самой кромке, чтобы не оступиться в сырое. Вскоре деревья сомкнулись над головой плотным шатром. Свет утонул в зелёном сумраке.

Полянка оказалась метров двадцать в поперечнике, посередине ручей под коркой льда, а по сторонам глухая стена ельника. С тракта сюда никто не зайдёт — просёлок завёл меня уже глубоко в лес.

Свет с неба быстро уходил, тучи сгустились — в ельнике уже стояли ранние сумерки.

Я постоял в седле ещё минуту. Слушал.

Лес шумел как должен. Ветер ходил поверху, хвоя терлась о хвою. Внизу стояла тишина. Никто не хрустнул веткой и не вспугнул птицу.

Я спешился — бедро дёрнуло короткой судорогой. Опёрся ладонью на круп мерина и подождал, пока кровь вернётся в ногу.

— Стой смирно, — приказал коню и потрепал его по холке.

Он фыркнул, но послушался. Я снял с него попону — она пахла лошадиным потом и сырой шерстью — перебросил через сук невысокой ели, пусть остынет за ночь. Подпругу снял, седло перенёс к поваленному стволу у края поляны и поставил рядом рюкзак. Мерин опустил голову к мху и начал рвать.

Отодвинул сапогом кусок гнилой коры в сторону. Под ней завозились мокрицы. Сдвинул кору ещё дальше, расправил попону на земле возле ствола, сверху бросил скатанный плащ и сел.

Бедро снова дёрнулось.

— Карц, — позвал я.

Лис подбежал, обнюхал попону и улёгся рядом со мной — на голой земле в полуметре. На ткань ложиться не стал. Рыжая шерсть мягко засветилась изнутри — от зверя пошёл сухой жар.

— Грей, — сказал я ему. — И не дремать. Слушай лес.

Лис коротко фыркнул: не учи учёного. Уши развернулись в обе стороны.

Актрису я чувствовал через нити связи где-то в кронах — рысь работала по верхам. Мысленно позвал её.

Она беззвучно спрыгнула с ветки пятном сжатого воздуха. Приземлилась у моего сапога, мазнула боком по голени и потерлась, мурлыкая. Я провёл ладонью между её лопаток. Густая шерсть прокатилась под пальцами как мех бобра.

— Патрулируй, — сказал я ей. — Кругом. Больше внимания удели на тракт.

Она беззвучно ушла в темноту между ёлок. Через секунду я уже не понимал, в какой конкретно точке находится рысь — настолько быстро она передвигалась.

Красавчик так и не вылез из-за пазухи. Только переместился ниже, в более тёплое место, и затих.

Я полез в сумку, достал хлеб и кусок вяленого мяса. Хлеб подсох за дорогу — слегка размочил его остатком воды из фляжки. Мясо нарезал на ломтики и принялся спокойно, почти медитативно есть. Почему-то вспомнился Варг — тот болтливый торгаш, который постоянно жрал свежее сочное мясо.