Восхождение Морна. Том 9 (СИ) - Орлов Сергей

На груди чучела я пристроил кое-что посерьёзнее тряпок. Амулет, в который сам Жилин перед уходом влил добрую часть своей силы, так что фонил он теперь почти как настоящее живое ядро. Причём влил не абы какую энергию, а свою, звериную, которую ни с чем не спутаешь.

Так что если сенсор и впрямь чего-то стоит, он нащупает этот огонёк, признает в нём знакомую цель и вцепится в карету как в самого Жилина. Не шедевр оперативного искусства, конечно, но ничего лучше за те крохи времени, что у нас были, мы выдумать не успели.

В полумраке, на каждой кочке, ряженое чучело согласно мне кивало и таращилось тёмной дырой капюшона с тупым достоинством знатной особы, которую вытащили из постели посреди ночи.

— Извини, дружище, — сказал я ему. — Но тебе сегодня точно прилетит…

Кукла качнулась на кочке, гордо соглашаясь со своей участью.

Я постучал кулаком в передок короба, туда, где над козлами горбилась широкая спина возницы.

— Бык! Помнишь, что делать?

— А чего тут помнить, — прокричал он в ответ, не оборачиваясь. — Гнать что есть силы и не останавливаться, пока меня не начнут убивать! Потом сдаваться и косить под дурачка!

— Вот и умница, — я хлопнул его по плечу, пригнулся под низким потолком и шагнул к дальней дверце, той, что выходила на глухую тёмную сторону, подальше от Виктории и её людей.

Вот только соваться в неё прямо сейчас не стоило, потому что распахни я её на виду у всей улицы, и кто-нибудь наверняка засёк бы, как из кареты вываливается наследник Морнов, а вместе с этим полетела бы к чертям и вся затея с чучелом. Поэтому я выждал, и дождался того момента, когда карета нырнула за угол и высокая стена встала между мной и улицей, разом скрыв меня от чужих глаз.

Вот теперь можно. Я оттолкнулся и сиганул на полном ходу.

Земля встретила меня без особой нежности, но тело быстро вспомнило, как делать такие прыжки правильно. Ноги спружинили под весом, удар ушёл в перекат через плечо, и я по инерции проехался по луже, пока не затормозил на одном колене, увязнув по щиколотку в ледяной жиже.

Приземлился я, конечно, с изяществом мешка, сброшенного с телеги, но зато ничего себе не отбил, а это по нынешним временам уже удача. Карета между тем и не подумала притормозить: Бык гнал её всё дальше в темноту, увозя моего соломенного двойника навстречу славе и приключениям.

Я поднялся, отлепил наконец взгляд от уезжающей кареты и метнулся в чёрную щель между двумя домами. Узкий простенок, куда не дотягивался ни один из редких уличных фонарей, что и без того захлёбывались под дождём и горели через два на третий, подходил как нельзя лучше. Я вжался спиной в мокрый камень, забился в самую гущу тени и перевёл наконец дух.

Под лопаткой всё ещё тупо ныло, сердце колотилось после прыжка, но рассиживаться было некогда. Я ведь не случайно выпрыгнул именно здесь: оба дома стояли на пригорке, на самой макушке пологого склона, так что все соседние крыши лежали ниже, и с него открывался лучший обзор на всю улицу. Оставалось только туда забраться.

Я прошёлся ладонью по мокрой стене, нащупал выступы кладки и полез наверх, цепляясь за щербатые камни пальцами рук и носками сапог. Стена была старая, вся в выбоинах и трещинах, так что подъём вышел не сложнее, чем по приставной лестнице, и уже через пару мгновений я подтянулся на край крыши и осторожно выглянул вниз.

Вот теперь всю улицу было видно как на ладони. Внизу, в свете редких фонарей, моя команда бросилась врассыпную, а люди Серого Приказа заметались следом не понимая, за кем именно им гнаться в первую очередь.

— Ну что, Вик, — сказал я тихо в мокрую темноту. — Давай поиграем…

Сизый обожал крыши всем своим гордым химерьим сердцем.

Там, внизу, среди людей, ему всегда делалось тесно и неуютно. Люди химер не жаловали, и Сизый давно перестал ждать от них чего-то хорошего. От толпы у него начинало звенеть в голове. Слишком много чужих людей, слишком много косых и брезгливых взглядов, и каждый встречный так и норовил оттереть его плечом к стене и пройти мимо, как мимо пустого места, будто Сизый был не живым существом, а досадной помехой под ногами.

Так что в толпе Сизый чувствовал себя как никогда одиноким и раздражённым.

Но стоило ему вскарабкаться по водостоку, перемахнуть на мокрый гребень и встать там во весь рост, над дымоходами, над всей этой копошащейся внизу мелочью, как с плеч будто снимали тяжёлый, давивший весь день груз. Тут, наверху, одиночество переставало давить и превращалось в кайф, и Сизый расправлял плечи и впитывал его всей грудью, как заядлый курильщик впитывает первую затяжку после долгого перерыва. Никаких тебе взглядов и брезгливо поджатых губ. Только он сам, скользкая черепица под лапами да мокрый ветер в лицо.

Эх, как же Сизому хотелось взлететь.

Раскинуть крылья, поймать ими ветер, оттолкнуться от мокрой крыши и взмыть выше всего этого паршивого города, — хоть на минуту, хоть на единый вдох вспомнить ни с чем не сравнимое чувство полёта. Он прекрасно помнил то чувство… А потом его поймали, посадили в клетку и подрезали крылья, чтобы птичка не вздумала упорхнуть. С тех пор всё, на что они годились — это плавное планирование с крыши.

Но Сизый верил, что рано или поздно это изменится. Братан как-то пообещал, что однажды они придумают, как его вылечить, а свои обещания братан держал всегда. Так что Сизый ждал и не унывал.

А пока крылья его подводили, он отыгрывался на крышах. Тут даже бескрылому ему было раздолье: он перемахивал с одной крыши на другую, скользил по мокрым скатам, цеплялся за трубы и карнизы и носился поверху так, что любой верхолаз удавился бы от зависти. Весь этот верхний мир, тёмный, мокрый и заброшенный, принадлежал ему одному.

И всё-таки даже здесь, наверху, наедине с ветром и черепицей, Сизый знал: быть одному и быть одиноким — это не совсем одно и то же. На крыше он сидел один в охотку, для собственного удовольствия, а вот внизу, в людской толчее, его делали одиноким против воли. И вся разница с его ещё недавней жизнью была в том, что теперь ему было к кому спуститься.

Потому что теперь у Сизого появились свои люди…

Та самая разношёрстная, бедовая компания, что собрал вокруг себя братан. Среди этих ребят Сизый ни разу не почувствовал себя лишним: его принимали таким, какой он есть, ржали над его шутками и звали братом. За одно это он, если бы пришлось, не раздумывая лёг бы костьми за любого из них.

Даже за этого самодовольного ушлёпка Данилу, будь он неладен.

А больше всех Сизый уважал самого братана. Сколько он повидал на своём веку начальства, людского и не очень, а такого, как Артём, не встречал ни разу. Тот никогда не смотрел на него сверху вниз, не держал его на побегушках для всякой грязной работы. Артём ему доверял, просто и без затей, как доверяют надёжному человеку, и от этого доверия у Сизого всякий раз теплело в груди и хотелось расшибиться в лепёшку, лишь бы сделать всё как надо.

И вот сегодня братану и правда понадобилась помощь, так что Сизый пристроился на гребне крыши, поглядывал, как Артём внизу заговаривает зубы блондинке из Серого Приказа, и ждал своего часа.

— Ну давай, братан… давай… — шептал он, ёрзая от нетерпения. — Она же сейчас подмогу позовёт, и тогда хрен мы эту змеюку вытащим!

Едва он договорил, за спиной Артёма полыхнули огненные крылья, и в ту же секунду из дома повалили люди.

Вот оно. Началось!

Свою задачу Сизый отлично помнил: как можно больше кривляться, шуметь, раздражать всех вокруг и, что самое главное, как можно дольше изображать, будто Жилин находится именно с ним.

А змея ему заменили Шкетом. Брать пацана Сизый не хотел, да только без него было никак. Амулет с магией зверолюда фонил как настоящее ядро Жилина, но повесь его на мага — и сенсор сразу учует два ядра разом и поймёт, что его дурят. А Шкет был обычным мальчишкой, без капли магии, и идеально подходил на роль приманки.

Потому-то пацанёнок сейчас и стоял рядом, решительно глядя на своего товарища и дожидаясь команды «бежать».