Директриса поневоле. Спасти академию (СИ) - Вайс Адриана

Я делаю последний, решающий выпад, обращаясь напрямую к его деловой хватке.

— Подумайте, господин Рокхарт. Вы не просто решаете проблему с рабочими. Вы расширяетесь, создаете целый отдел, который будет разрабатывать для вас уникальные технологии и артефакты, оставляя всех ваших конкурентов далеко позади. Вы завоевываете новые рынки, получаете новые контракты. А вдобавок – постоянный приток молодых, талантливых кадров из моей академии, которых ваши же мастера будут обучать на вашем же оборудовании. Вы получите полный цикл: от обучения до инновационного производства. Вы получите… монополию.

Я замолкаю, чувствуя, как бешено колотится сердце. Я выложила на стол все свои козыри.

Эдгар молчит. Он смотрит на меня, и я больше не могу прочесть выражение его лица.

Шок? Недоверие?

Или… что-то еще?

Он смотрит на меня так, как еще ни разу не смотрел до этого. Даже когда я предлагала ему свою свободу в обмен на возможность еще раз провести эксперимент, чтобы доказать невиновность Райнера.

Он смотрит на меня… как на равную.

— Так что вы ответите, господин Рокхарт?

Глава 40

Я замолкаю, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Я выложила на стол все свои козыри. Теперь ход за ним.

Эдгар долго, очень долго молчит. Он встает из-за стола, подходит к окну и смотрит на дымящие трубы своих кузниц. Я сижу, не смея пошевелиться, и чувствую себя так, словно от его следующего слова зависит моя жизнь.

— Ваше предложение… — наконец, говорит он, не оборачиваясь, — …дерзкое. Безумное. И совершенно нелогичное с точки зрения классического ведения дел.

Мое сердце ухает куда-то вниз.

Неужели… провал?

— Но, — он медленно поворачивается ко мне, и в его глазах я вижу не насмешку, а серьезный, расчетливый блеск, — …в этом безумии что-то есть.

Он подходит к столу, берет чистый лист пергамента и начинает быстро, размашисто что-то на нем чертить.

— Школа на базе академии… это интересно. Но не для всех. Мы отберем десять лучших учеников для первого набора. И преподавать им будут только трое мастеров. Самых лучших. Это будет элитная группа. Стать наставником станет честью, а не повинностью. Экспериментальный цех… Да. Но попасть туда смогут только те, кто докажет свою ценность. Это будет вершина карьеры, а не способ избежать увольнения. Как и направление по созданию инструментов и материалов. Перестроиться на гражданские рельсы сразу будет не просто, а потому нам понадобятся не просто исполнители, а гибкие умы.

Он вносит правки в мою идею, оттачивает ее, превращая мой эмоциональный, гуманистический порыв в четкую, работающую бизнес-модель.

И я смотрю на него с восхищением.

— Мне нравится этот пожар в ваших глазах, госпожа ректор, — он отбрасывает перо. — И мне нравится ход ваших мыслей. Давайте попробуем.

Я выдыхаю. Я чувствую такую волну облегчения и триумфа, что едва не вскакиваю и не начинаю танцевать прямо на его столе.

Я смогла! Я не просто спасла рабочих, я открыла для нас всех совершенно новые горизонты!

— Спасибо, господин Рокхарт! — искренне говорю я. — Вы не пожалеете! И… могу я попросить вас еще об одном одолжении?

— Слушаю.

— Поговорите с кузнецами. Сами. Расскажите им об этом. О том, что их ждет не увольнение, а новые возможности. И… не наказывайте их за… саботаж. Они делали это от страха.

Эдгар усмехается, и в его глазах появляются знакомые мне теплые искорки.

— Это уже два одолжения, госпожа ректор, — тянет он, и я чувствую, как мои щеки заливает краска. — Но… как я могу вам отказать?

От его тона, от этого взгляда, от этих слов у меня внутри все теплеет и переворачивается.

Я смущенно опускаю глаза, чувствуя себя глупой школьницей.

***

Спустя несколько минут мы возвращаемся в кузницу. Эдгар одним властным жестом останавливает работу. Кузнецы собираются вокруг него, хмурые, напряженные, ожидающие приговора.

— Я знаю, чего вы боитесь, — говорит он, и его голос, без всякого крика, разносится по всему огромному цеху. — Вы боитесь, что новые технологии сделают вас ненужными. Что ваш опыт, ваши мозоли, вся ваша жизнь, отданная этому огню, превратится в пыль.

Он обводит их взглядом.

— Мой отец построил эту кузницу. Я вырос под стук ваших молотов. И я не собираюсь превращать это место в бездушную машину. — Он делает паузу. — Госпожа ректор предложила мне идею. И эта идея мне нравится. Тех, кто устал стоять у горна, я приглашаю стать наставниками в новой кузнечной школе при Академии Чернолесья. Вы будете учить молодежь. Вы станете не просто кузнецами. Вы станете легендами. Тех, кто еще полон сил и идей, я приглашаю в новый, экспериментальный цех. Вы будете создавать не мечи. Вы будете создавать будущее.

Он продолжает говорить, и я вижу, как меняются их лица. Недоверие сменяется удивлением. Удивление – надеждой. А надежда – восторгом.

— Мы не закрываем двери, — заканчивает Эдгар, и его голос гремит. — Мы прорубаем новые! А теперь – за работу! Докажите мне, что вы все еще лучшие кузнецы в этом королевстве!

И толпа взрывается.

Это не просто крики. Это – рев.

Восторженный, счастливый рев сильных, суровых мужчин, которым только что вернули не просто работу.

Им вернули достоинство и веру в завтрашний день.

Я смотрю на Эдгара, который стоит посреди своих ликующих людей, и понимаю, что сегодня увидела еще одну его сторону. Сторону настоящего лидера.

Эдгар поворачивается ко мне.

— А теперь, госпожа ректор, — он усмехается, — давайте, наконец, закончим этот затянувшийся эксперимент.

Атмосфера в кузнице меняется кардинально.

Угрюмое, гнетущее молчание сменяется гулом возбужденных голосов. Кузнецы, еще полчаса назад похожие на осужденных на каторгу, теперь работают с таким азартом, с таким огнем, словно от этого зависит судьба всего мира.

Старый мастер, которого я допрашивала, будто разом сбросил лет двадцать, снова встает к наковальне. Он берет раскаленный добела слиток, и на этот раз его хватка – железная. Он вскидывает молот.

БУМ!

Удар. Мощный, уверенный, полный силы. И металл отзывается. Он поет. Чистым, звонким голосом.

Руны на молоте и наковальне вспыхивают в такт ударам, сплетаясь в единый, гармоничный узор.

Я смотрю, завороженная, на этот танец огня, металла и магии, и впервые понимаю, о чем говорил этот кузнец.

Это не работа. Это – искусство.

Клинок рождается на моих глазах. Идеальный, безупречный.

Когда кузнец несет его к закалочному чану, в кузнице воцаряется мертвая тишина. Все задерживают дыхание.

Момент истины.

Он опускает раскаленное лезвие в воду. Плавно, под выверенным углом, как он и описывал.

Раздается долгое, змеиное шипение.

Ш-ш-ш-ш-ш-ш-и-и-и-х-х-х!

Клубы пара взмывают к потолку. А когда они рассеиваются, мы видим его.

Мастер вынимает из воды клинок. Идеально прямой, без единого изъяна. По его дымящейся поверхности пробегает легкий, едва заметный рунический узор – след магии Райнера, которая наконец-то сработала.

Тишина длится еще секунду.

А потом старый кузнец издает такой восторженный, такой счастливый рев, что, кажется, содрогаются стены.

И вся кузница взрывается аплодисментами, криками, свистом. Рабочие обнимаются, хлопают друг друга по плечам, что-то радостно кричат.

Думаю, если бы Райнер сейчас был на месте, он бы наверняка пустил слезу от счастья и облегчения. По правде сказать, и я едва сдерживаюсь, чтобы не сделать этого.

Я поворачиваюсь к Эдгару.

Он не кричит, не аплодирует. Он просто смотрит на ликующих людей, на идеальный клинок в руках старого мастера, и медленно, очень медленно, кивает. А потом он смотрит на меня.

И я чувствую, как меня накрывает волна чистого, незамутненного триумфа.

Мы сделали это!

Несмотря ни на что, вопреки всему, мы сделали это!