Сон Разума (СИ) - Француз Михаил

Что поделать? Она гениальна в своей простоте. Она цепляет. Её хочется слушать. И она, почти даже, не надоедает. Самое то, что надо, чтобы быть популярной.

Однако, сейчас, здесь, не это было главным. Не то, что я приношу в этот мир очередной хит из своего прежнего. Не то, что она побьёт все рекорды во всех чартах планеты в ближайшие же дни. Не может не побить при таком «бэкграунде», как «поединок двух императоров», о котором обязательно расскажут во всех существующих новостных СМИ, кадры которого обязательно облетят планету (ведь никакого запрета на публикацию я не давал, и не планирую давать).

Нет, совсем не это было главным: хитов у меня и так хватает. Одним больше, одним меньше — большой погоды не сделает.

Куда важнее было даже не то, что я пел, а для кого я это пел! Кому это показывал!

Что именно? Так ведь, за моей спиной начинал клубиться туман не просто так — это снова был проекционный экран, на который выводились образы напрямую из моей головы. И там… был коридор. До боли знакомый Алине Милютиной коридор.

Коридор того самого кафе, в котором она, когда-то, кажется уже настолько давно, пыталась меня убить.

И здесь был не только коридор, здесь была она сама. Её лицо, её фигура, её руки, держащие оружие…

Да — я показывал это всё ей. Я пел это для неё. Одновременно и для всех, и для неё одной. Ведь я знал, что она где-то здесь. Знал, что она смотрит. И надеялся, что она поймёт… или возненавидит меня. Последнее тоже бы устроило.

— 'Как бессонница в час ночной

Меняет, нелюдимая, облик твой,

Чьих невольница ты идей?

Зачем тебе охотиться на людей', — подошло время припева, и я вложился в него и голосом, и эмоциями. В конце концов, мне нравилось петь. А петь для публики — было эйфорично. И, что бы, кому бы я не пытался сказать, это постепенно переставало иметь значение — музыка захватывала меня, а кайф, испытываемый от концентрации внимания людей, пусть и не очень многих — не тысячи, а какие-то жалкие сотни, но, среди этих двух с половиной, может, трёх сотен, минимум половина были Одарёнными Седьмой Ступени освоения Дара! Насыщенность их потока внимания нельзя было поставить ни в какое сравнение с насыщенностью внимания простого Бездаря — они были несопоставимы.

Меня захватывала эта радость бытия, по которой я так успел соскучиться. И… мне нужно было отдаться этой эйфории. Мне нельзя было сохранять хладнокровие, ведь… моя тень никуда не делась. Она следила за мной внимательно и неотступно. Кащей готов был «дёрнуть стоп-кран» в любой момент, как только что-то покажется ему подозрительным или опасным. Поэтому, я должен петь. Петь и фонить в своих эмоциях только эйфорией дорвавшегося до дозы наркомана, только безумием, только наслаждением вниманием толпы.

— 'Много книжек я читал,

Много фокусов видал,

Свою тайну от меня

Ты не пытайся скрыть!

Я это видел!' — звенел голосом, максимально похожим на голос «Князя» из «КиШ», второй куплет песни. А на проекционном экране Алина Милютина в том самом кафе неторопливо доставала пистолет.

Вообще, эту часть истории знали не многие. В основном, только следователи Рода Долгоруких, ведь в свои прежние работы я ничего подобного не вставлял. Да и в публичную плоскость ничего не просачивалось. Вообще, о Разумниках обществу было известно до крайности мало. А то, что было, то являлось настолько пугающим, что больше походило на страшные байки, рассказываемы у костров тёмными ночами, чем на сколько-то реальную информацию. Все знали, что я убил какого-то Одарённого возле того кафе. Каких-то двух Одарённых… Но, не так уж это и важно. Ведь, я, наконец, поймал в толпе те глаза, которые так долго искал. Расширившиеся от переполнявших их эмоций глаза Алины Милютиной.

Я их, наконец, поймал, и теперь не отпускал. Ведь, пел всё это я только для неё. Как и показывал.

— 'Очень жаль, что ты тогда

Мне поверить не смогла…' — звучали слова песни только для неё. И песни, исполняемой только для неё, и слова — только для неё. Не знаю, поняла ли? Да и возможно ли такое понять без подробного объяснения? Но я, всё равно, пел. Душу и Дар вкладывал в это пение.

Возможно, что это вообще было лучшее моё исполнение из всех, что были ранее, а, возможно, и тех, что будут после. Да и будут ли они? Ведь Император-наркоман — это совсем не то, что может привести общество в «Светлое будущее», не то, что способно вытащить человечество за границы, сковывающей его планеты. Может быть… стоит остановиться? И то, что я делаю сейчас — это последний мой концерт?

Может быть. Не знаю. Это не имело значения. Я, просто пел.

— 'Ты осталась с ним вдвоём,

Не зная ничего о нём.

Что для всех опасен он,

Наплевать тебе!

И ты попала!

К настоящему колдуну,

Он загубил таких, как ты, не одну!

Словно куклой в час ночной

Теперь он может управлять тобой!..' — а на проекционном экране появилось другое лицо. То, которое и вовсе не было известно массам. Лицо, которое было известно только нам с Алиной двоим. Лицо моего брата по отцу. Лицо Маверика — Михаила Петровича Долгорукого. Того, кто в тот раз, подчинил её волю и почти смог стереть её личность. И, кстати, даже не «почти смог», а совсем её стёр. Окончательно. Без следа, без остатка.

Вот только, он просчитался в одном — он не мог даже подумать, что моя способность к перерождению во временной петле, сможет как-бы «перезаписать из бэкапа», из другого дня, из бесконечной череды предыдущих других дней, её личность, которая должна была навсегда остаться там, внутри моей загадочной «петли». И именно в результате этого невозможно-странного стечения обстоятельств и совпадений, получилось то, что получилось — Алина не только очнулась, но и «вспомнила» всё, что происходило с ней в те дни, когда меня бесконечно убивали раз за разом, а она, словно заводная кукла, повторяла одни и те же действия.

— 'Всё происходит будто в страшном сне.

И находиться здесь опасно мне!..' — и снова на экране сама Алина. Снова в её руке пистолет. Тот самый, памятный и мне, и ей «Лебедев». Этот пистолет медленно наводится жадной чёрной точкой своего дула на зрителя и… стреляет.

А в следующем кадре: уже моё лицо. Не совсем нынешнее, «Императорское», а то, каким оно было пару лет назад — помоложе и помягче. Удивлённо-непонимающее лицо. На лбу, чуть выше линии бровей, ровно посередине между линиями, которые можно провести вертикально через зрачки, как это делают художники, рассчитывая пропорции человеческих лиц для портретов, можно было заметить маленькое красное пятнышко. Маленькое и красное… из которого, в следующий момент, медленно скатилась вниз капелька крови.

А в следующем кадре моё тело упало замертво на пол, напротив стоящей со слегка дымящимся пистолетом в руке Алины.

И всё. Песня закончилась. И «клип» на экране позади меня закончился. И в клубящемся тумане висел только весело подмигивающий смайлик.

И тут же, совершенно без перерыва, начинают звучать первые звуки уже совершенно другой песни. На этот раз, совсем не скрипка, а труба… наверное, труба. Их столько разных видов — не знаю, какую именно разновидность использовал Александр Васильев из «Сплин» для своей «Пластмассовой жизни». Возможно, что даже не труба, а что-то из духовых, что-то вроде флейты — по крайней мере, «благородной меди» в этих тихих, но таких тревожных ритмичных звуках не было.

Затем, в эту пугающе однообразную тоскливую мелодию со всего маху ворвались ударные и тут же зазвучал мой голос.

— 'Убей меня…

Внезапно гаснет свет…' — и свет действительно погас. Весь. Над всей поляной. Над всем полигоном. Ну а что? Я же раскрыл в себе один из аспектов Дара, связанный именно со Светом? С Солнцем. А Свет — это не только иллюзии в тумане из водяного пара. Свет — это намного, намного больше и масштабнее!

Вот, как сейчас. Взять, и сделать своей волей белый день безлунной ночью, просто, отведя солнечные лучи от этого места. От всего того полигона, на котором проходил бой, и на части которого мы все теперь собрались. Перенаправить их в стороны, в другие места, оставив это — неосвещённым.