Восхождение Морна. Том 9 (СИ) - Орлов Сергей

Изнутри неслись топот десятков ног, ругань, лязг наспех расхватанного оружия, чей-то заспанный мат, грохот опрокинутой в темноте лавки — вся эта махина просыпалась, поднималась на ноги, наливалась злой суетой. Ещё минута, от силы две, и она лопнет, выплеснет наружу добрую сотню вооружённых людей, и вся эта орава чёрной волной хлынет на запад, прямо в спину Артёму и нашим ребятам.

Вот этого самого мгновения Серафима и дожидалась.

Она выступила из-под навеса на открытое место, под самый ливень. Холодные капли катились по лицу, стекали за шиворот, отяжелевшая мантия намокла и липла к плечам, а она стояла, не шевелясь, смотрела на мечущиеся за воротами огни и тихо, одними губами, говорила в дождливую темноту тому, кто был сейчас далеко и не мог её услышать:

— Не знаю, что будет с нами дальше… — голос предательски дрогнул, но она перевела дыхание и продолжила: — Но ты запомни, Артём. Куда бы ты ни пошёл, я пойду за тобой. До самого конца.

И в этот самый миг её фиолетовые глаза залило белой плёнкой.

Радужка светлела прямо на глазах, теряла цвет, наливалась изнутри ровным белоснежным сиянием, пока от прежнего густого фиолета не осталось и следа, и на их месте застыли два пятна чистого зимнего льда. На тыльной стороне правой кисти проступил и медленно разгорелся узор печати, бледно-голубой, весь сложенный из тонких игольчатых кристаллов, и от него по коже потянуло таким холодом, что капли дождя на пальцах схватывались инеем, так и не успев скатиться. И весь страх, вся тоска, вся накопленная за последние дни злость на саму себя разом качнулись куда-то вниз, перелились в руки и попросились наружу.

Серафима развернулась лицом к воротам, опустилась на одно колено прямо в ледяную лужу и вжала обе ладони в мокрую брусчатку.

От её рук во все стороны метнулся иней.

Он побежал по камню живой расходящейся коркой, обгоняя сам себя, и всё, чего касался, на ходу белело и стекленело. Лужи застывали гладкими зеркалами, так и не успев пойти рябью под дождём, тонкая водяная плёнка поверх камня смерзалась в скользкое стекло, и вся улица перед казармой за какие-то пару ударов сердца оделась в ровную блестящую наледь. Лёд дотёк до самых ворот, заполз в щели под створками, растёкся по каменному порогу и замер там, поджидая выбегающих солдат.

Благо долго ждать ему не пришлось.

Ворота с грохотом распахнулись, и первый гвардеец, здоровенный заспанный детина, вылетел из них наружу на полном ходу. Подошвы его сапог встретили лёд, ноги тут же поехали куда-то вбок, детина взмахнул руками, на один нелепый миг завис в воздухе почти горизонтально и со всего маху грянулся спиной о камень, так что из него с шумным хеканьем вышибло весь воздух. Подняться он уже не успел.

Следом за ним, ничего не разбирая в темноте, вывалился второй. С разбегу споткнулся о первого, кубарем перелетел через него и пропахал носом по гладкому льду. Сверху на обоих тут же обрушился третий, за ним ещё двое, и вся эта лавина тел, ругани и мелькающих сапог сбилась прямо в воротах в одну барахтающуюся, отчаянно матерящуюся кучу.

Те, кто бежал сзади и успел разглядеть свалку, силились притормозить и упереться. Да только напирающие из глубины казармы товарищи толкали их в спину, и ледяной каток исправно валил с ног всех без разбору.

Кого-то уже несло на четвереньках, и он полз, цепляясь пальцами за мокрую стену. Кого-то протащило по льду через весь двор и крепко впечатало в ту самую гору пустых бочек, и бочки с оглушительным грохотом раскатились по всему переулку.

Так что единственный выход из казармы намертво запечатало живой пробкой из заспанных и ошарашенных гвардейцев.

За воротами на миг всё захлебнулось руганью и грохотом. А потом сквозь общий гвалт прорезался зычный командирский рёв: кто-то наводил порядок, расталкивал барахтающихся, орал поднимать головы и глядеть под ноги.

Куча в проёме начала кое-как разбираться. Гвардейцы расцепляли руки и ноги, сползали с товарищей и на четвереньках выбирались обратно во двор, подальше от проклятого катка.

И почти сразу до Серафимы долетел приказ командира:

— Маги! Где маги, мать вашу! Кто-нибудь, растопите эту дрянь!

В проёме ворот, за спинами осторожно пятящихся гвардейцев, разгорелся рыжий огонь. Какой-то крепкий мужик в наспех наброшенном поверх рубахи доспехе протолкался вперёд, выставил перед собой ладонь, и с неё неровными толчками сорвалось пламя, грубое, чадящее, дорогое, какое и выходит у человека, что берёт силу одним голым рангом, без всякого дара. Огонь лизнул кромку наледи, и лёд под ним нехотя подался: пошёл паром, осел, потёк мутной водой, и в сплошной белой корке наметилась узкая дорожка к свободе.

Серафима следила за этим из тени, и в первый миг внутри у неё ёкнуло. Слишком рано! Ещё немного, и они протопчут себе проход, и вся её работа пойдёт прахом.

Но уже в следующий миг холодный, привычно считающий рассудок взял своё, и она едва не усмехнулась тому, до чего же слепо эти вояки тычутся в темноте. Они ведь думали, что воюют с лужей под ногами. А настоящий-то её союзник был совсем не там. Он был повсюду вокруг, он сыпался им на головы, на плечи, на занесённые для удара руки. Дождь.

Этой воды, что без устали лилась с чёрного неба, было куда больше, и вся она, до последней капли, охотно слушалась Серафиму. Нужно было только дотянуться до неё и чуть-чуть подтолкнуть.

Серафима плотнее вжалась спиной в стену, низко надвинула капюшон, пряча под ним предательски светящиеся глаза, и подняла лицо к ливню. Затем выдохнула, и весь холод, что ещё бродил в ней после первой волны, потянула наверх, в тёмное небо над казармой, к тем самым тяжёлым каплям, что висели в воздухе на пути вниз.

И капли её послушались.

Над двором, прямо над сгрудившимися у ворот гвардейцами, дождь вдруг замедлился, загустел, заиграл колючими искрами, и каждая капля на лету схватилась стужей и обернулась льдинкой. Тёплый шумный ливень в одно мгновение сменился злым сухим стуком града, и весь этот град посыпался вниз, в одно-единственное место, на головы тех немногих смельчаков, что выступили вперёд жечь её лёд.

Серафима не стала разгонять стихию на полную силу, чтобы случайно никого не убить. Никаких острых льдышек, никакой крови, ей вовсе ни к чему было калечить этих людей, у неё и так хватало дурной славы. Льдышки шли мелкие, с лесной орех, не больше, но били густо и хлёстко, целой осыпью, и каждая прилетала крепко, наотмашь, как добрый камень из пращи.

Огненный маг, тот самый, что почти прожёг себе дорожку наружу, поймал заряд первым. Град ударил его по темени, по плечам, по вскинутым к лицу рукам, сбил весь настрой, и пламя на ладони задёргалось, зачадило и опало. Маг охнул, согнулся, закрывая руками голову, попятился, поскользнулся на собственной подтаявшей промоине и тяжело сел на лёд, а ледяная крупа всё молотила и молотила его сверху, не давая ни подняться, ни собраться с мыслями, ни тем более вспомнить про собственное пламя.

Досталось и остальным. Один, оглушённый, осел на колени и закрыл голову локтями. Другой шарахнулся назад, к стене, споткнулся о товарища и кубарем покатился обратно во двор. Огненные язычки, что один за другим затеплились было у ворот, гасли под градом так же быстро, как загорались, и жечь её лёд стало попросту некому.

А лёд тем временем только крепчал. Весь тот дождь, что гвардейцы с таким трудом растопили своим огнём, теперь лился на остывшие камни и тут же схватывался обратно, слой за слоем, и подходы к воротам затягивало коркой ещё толще прежней.

И вот тогда, поняв наконец, что голым огнём эту стену не взять, гвардейцы остервенели по-настоящему. С той стороны на неё посыпались проклятия, кто-то узнал почерк, и над переулком, перекрывая шум дождя, взвились знакомые, ненавистные выкрики:

— Озёрова! Ледяная ведьма, тварь! Это она, она, больше некому!

Догадаться и впрямь было нетрудно. На всю Сечь криомантов такой силы набралась бы от силы пара человек, так что всякий, у кого имелось хоть подобие извилин, без труда сложил бы два и два. Вот только знать и видеть своими глазами — далеко не одно и то же. Пусть попробуют доказать.