Дурак. Книга 1 (СИ) - "Tony Sart"

Может полегчает, коль выплеснет.

Взгляд в былое.

— Могута!

Крик летит над деревней, ныряет в колодцы, заглядывает в проемы распахнутых, сорванных с петель, дверей, носится стаей воронья над телами. Крик мечется, проникает в каждую щель, он ищет, ищет того, кто должен услышать.

— Могу-у-у-ута!

В имени, что кричит женщина, бурлит ненависть, клокочет злость, словно нет сейчас для нее никого важнее и никого злее того, кого она кличет. Впору бы испугаться, посторониться яростной девы, но некому, некому уже ни страшиться, ни бежать.

Не осталось живых.

Они лежат на земле, на утоптанных широких тропинках, что змеями извиваются меж домов, в невысокой траве у плетней. Тела виднеются в дверных проемах, видать пытались спрятаться, укрыться, да только куда там… Грузный старик, кажется, местный голова, пытался доползти до капища предков, словно ища защиты. Он карабкался, оставляя в пыли бурый кривой след, тянул руку, взывая к чурам, но деревянные истуканы остались безучастны, не уберегли. Так и затих старик на границе капища и дороги с протянутой в мольбе рукой.

Кровь. Кругом кровь. На телах, на земле. Даже запах ее будто витает в воздухе. Все вокруг грязно-багряное, неряшливое, и от этого могло бы быть вдвойне не по себе, если бы…

— Могута-а-а!

В третий раз крик женщины сорвался на хрип. Переполнявший ее гнев драл горло, вышодил клокочущей пеной.

Девица тряхнула головой и обвела побоище мутными, налитыми дурным багрянцем глазами. Качнула рукой с зажатым в ней длинным мечом, темным от быстро подсыхающей крови. От движения глухо бряцнули наспех надетые наручи, блеснули шипами, какие любят носить богатыри. Под изорванным в клочья, когда-то белым, а ныне сплошь заляпанном бурым так, что не было видно даже вышивки, часто вздымалась грудь. Девица была боса и простоволоса, и лишь валявшийся под ногами свадебный обрядовый венец выдавал в этой бешеной воительнице невесту.

— Выползай, змей! — сорванным голосом просипела она. — Негде тебе прятаться!

Из дальней избы, богатой, длинной, украшенной венками и праздничными вениками ветвей, раздался слабый шум. То ли стон, то ли хрип. И через мгновение в темном проеме появился крепкий мужчина. Был он широкоплеч и статен. Даже годы, хоть и наполнили его тело излишней грузностью, но все же сохранили былинную могучесть. Ростом он был так высок, что ему пришлось согнуться и склонить набок голову, чтобы миновать притолоку. Великан. По сравнению с ним мертвецы вокруг дома и на улице смотрелись игрушечными, ненастоящими. Как будто детвора, вдоволь наигравшись куклами, побросала их прямо в пыли. Однако и девица с мечом не сильно уступала ему.

— Явился, — ядовито процедила невеста, шагая вперед и ловко подкидывая в ладони меч. — Что, богатырь, уже не так смел?

Мужчина обвел пустым взглядом побоище, ненадолго останавливаясь глазами то на одном, то на другом теле и бормоча себе что-то под нос. На девицу он не смотрел. Одной рукой он зажимал рану на животе, и между пальцев толчками пробивалась густая темная кровь. Во второй же крепко сжимал булаву, больше похожую на оглоблю.

— Что же ты, Марья, — прошептал он потерянно, пока девица шла к нему быстрым легким шагом. — Что же ты наделала!

Девица, не сбавляя темпа, выкрикнула:

— Ты ли на нашей свадьбе при застолье похвалялся, что лучший богатырь, чем невеста твоя? Ты ли бил себя в грудь да орал, что во-о-от так будешь жену молодую за косу держать?

Мужчина, видимо тот самый Могута, покачал головой:

— И… и из-за этого ты… всех? — в глазах его опустошенность постепенно уходила, сменялась мутной пеленой, наливалась дурной кровью. Точно такой же, какая плескалась в очах наступавшей девицы. На бледном лице его, широком и когда-то благодушном, обозначились острые складки, заиграли желваки. — Что ж, бешеная дочь богатыря Добрати, богатырша Марья, моя несостоявшаяся женушка, давай порешим, кто кого будет в семье за косы таскать!

И с хриплым рыком Могута, совсем забыв про рану, вепрем ринулся вперед.

Они встретились у плетня…

Тяжелая тишина повисла над лощиной.

Даже костерок, напуганный сказом поляницы, забыл потрескивать и лишь тихонько гудел.

— Вот оттого и не повторяли больше Ведающие никогда Обряда заветного. И себе, и потомкам запретив даже пытаться вновь смешать Быль и Небыль, — после долгого молчания заговорила негромко богатырша. — Потому что-то, что задумывалось как благо, дурным обернулось. Когда была утеха ратная для богатырей, когда были вороги, то было куда нам выплеснуть свое безумие. Крушить, ломать. Побеждать! Но когда кончились супостаты, извелись злодеи, и даже самого завалящего чернокнижника нужно было неделями по лесам выискивать… вот тогда-то и аукнулся Обряд. Кипела кровь в первых богатырях-волотовичах, бурлила и в их потомках, не унималась. Требовала вечной битвы, вечной славы. И в какой-то момент поглядели мы друг на друга… Кто сильнее среди равных, кто удалее. Стали мы друг с другом встречи искать. На пирах бражных бились до смерти, в полях да на дорогах. Про нас-то в сказаниях, погляжу, только хорошее и осталось. Так оно и лучше. Видать, в том и был изъян смешения Были и Небыли для нас. Не было нам покоя, вечный бой нас звал, безумие битвы. А коли нет врага, то и друг, и брат сойдет…

Отер и дядька ошалело молчали, внимая каждому слову Марьи. Сейчас все то, чему сызмальства учили их, что сказывали про былое, осыпалось сухой трухой. И в головах место славным богатырям уступали обуреваемые безумием битвы полукровки. Для которых было важно лишь одно — битва ради победы. Не важно над кем.

Парень вдруг вскинул голову и спросил растерянно:

— Да неужто нельзя было сладить никак богатырям с яростью?

— Пытались, — спокойно ответила Марья. — Как не пытаться. Иные отшельниками уходили, как Святогор-дед. Другие в чужие земли шли, там славу да битву искать, в мире всегда умелый топор пригодится. Кто-то семьей жить пытался, как человек… Но все неизменно кончалось кровью. Своей ли, чужой.

Мертвячка откинулась назад и прислонилась спиной о валун.

— Однако ж кто-то подсказал вашим Ведающим про Обряд, нашептал, навел на нужные рукописи, набросил угли страха, неведомого врага… — говорила она негромко, прикрыв глаза. — Так появились Лиходеи. Защитники. Богатыри тоже, если разобраться. Разве что изъян у них был другой, скорее всего. Они, как и мы, не были злыми и тоже истово верили, что творят благое дело. Но… против крови не попрешь.

Марья надолго замолчала, будто собираясь с мыслями. Отер и дядька даже не думали поторапливать или окликать ее.

— Да и что вы, после того, как Лес закрылся, ведунов всех поизвели, капища их пожгли, а кого не убили, тех изгнали, так то тоже зря. Ведь они верили, что на благо Руси стараются, что защищают. — Она открыла глаза и слегка улыбнулась. — Как ладно выходит. Все-то, получается, добрые, все хорошие.

И тут же нахмурилась, добавила:

— Не все. Тот, кто напел дурную затею, точно знал, что делает. Вот он-то и зло самое, — дева поля развела руками. — Только кто ж такой властью обладает… Кто знал и мог сделать так, чтобы мир вновь наступил на те же грабли.

Все вновь надолго замолчали. Каждый думал о своем.

Пел тихо костерок, завывал в кронах деревьев неугомонный ветер, силясь нагнать с далекого залива стужу, ухал в ночи потревоженный сыч. Небось, мышку искал. Трое сидели в ложбине у подножья волотовой скалы, и казалось, что сплетались над ними прошлое, настоящее и грядущее. А над всем этим незримой страшной тень застыл некто.

Нечто.

— А вы-то здесь какими судьбами? — спохватившись, спросила вдруг Марья, словно очнулась. — Сели мы с вами прошлое поминать да о мире думать, а за всеми этими передрягами да вызволениями всяких удальцов и позабыла вызнать.