Я ехал медленно, сверяясь с направлением у прохожих. К вечеру поднялся ветер, раздувая пыль с мостовой и шелестя кронами деревьев, что росли вдоль дороги. Я пожалел, что не надел чего‑нибудь потеплее. Сейчас на мне была только тонкая льняная рубашка.
Когда наконец добрался до Амурской улицы, то снова пожалел, что не успел пройтись по магазинам и приодеться, как полагается. Здесь явно жили богатеи.
Широкую улицу с просторным тротуаром освещали высокие фонари, украшенные коваными узорами. С обеих сторон стояли внушительные каменные дома в два и даже в три этажа, огороженные кирпичными стенами и коваными воротами.
Фасады домов окрашены в светлые тона, на окнах – резные наличники, а крыши покрыты темной черепицей. Имелись также балконы с цветниками и различными декоративными элементами. Складывалось впечатление, что соседи в погоне перещеголять друг друга выдумывали, как бы поразить и казаться богаче и успешнее. Кое‑где в ухоженных садах стояли статуи атлетического вида мужчин и стройных женщин. Также я заметил шумящий фонтан, карусель из деревянных лошадок и небольшие беседки, оформленные в разных стилях.
Таблички с номерами были не на каждом доме, поэтому пришлось остановить прохожего и уточнить, где находится дом номер восемь. Хорошо одетый мужчина с цилиндром на голове и с тростью в руках окинул меня недоверчивым взглядом и указал тростью на двухэтажный дом, покрашенный светло‑голубой краской.
Я подъехал к воротам, спрыгнул с Пепельной и взялся за калитку, но она была заперта. Из дома слышались голоса, и в светлых прямоугольниках окон мелькали темные силуэты людей, однако во дворе было пустынно.
– Эй, есть здесь кто‑нибудь?! – прокричал я и подергал калитку, чтобы лязг замка привлек хозяев.
Никто не ответил и из дома не показался.
– Откройте!
Я подобрал с земли небольшой камешек и хотел запустить его в добротную деревянную дверь с вырезанным узором, как сзади услышал грубый бас:
– Только попробуй, руки переломаю.
Резко обернувшись, увидел того самого здоровяка, который сопровождал купца. В руках он держал деревянный ящик, от которого несло свежей рыбой и тиной.
– Здорово! – поздоровался я, стараясь казаться дружелюбным.
Тот не ответил и продолжил неприязненно смотреть на меня.
– Не узнал? Вы с Вениамином подходили ко мне на площади. Я – духогляд, ученик сибирского знахаря. Щеглов просил посмотреть его сына, – пояснил я.
Только сейчас его напряженное лицо просияло, и искра узнавания мелькнула в глазах.
– А, это же ты, – выдохнул он. – Чего у калитки стоишь?
– Заперто.
– Конечно, заперто. Иначе всякая шушера так и норовит забраться во двор и унести, что плохо лежит. Надо было позвонить.
Он подошел ко мне, ухватился за шнур, который я до этого принял просто за обрывок веревки, и несколько раз резко дернул.
Шнур привел в действие колокольчик, висящий у входной двери, и на всю округу разнесся радостный переливчатый звонок.
Дверь открылась, и показался сухонький старичок в поношенной ливрее. Он спустился с крыльца и заковылял к воротам, перебирая кривыми ногами.
– Кого это ты привел? – настороженно взглянув на меня, спросил старик.
– Вениамин Федорович лекаря к Ванюше пригласил.
– Чего? Это лекарь? – с сомнением протянул старик.
Я понимал недоверие, ведь жил в теле семнадцатилетнего паренька, который явно не походил на лекаря. Скорее на лакея или крестьянского сына.
– Ты не рассуждай, а ворота открывай! – прикрикнул на него мужчина.
Тот нехотя отпер засов и со скрипом распахнул ворота. Когда я завел Пепельную во двор, старик взял лошадь под уздцы и повел за дом, а мы с мужчиной поднялись на крыльцо.
– Меня Серафим зовут. А тебя? – он протянул мне большую руку.
– Степан.
– Слушай, Степан, – Серафим огляделся и понизил голос. – Ты если ничего сделать не сможешь, то сразу скажи. Намучились они с Ванькой. И его, бедолагу, намучили. Куда уж только ни возили и как только ни лечили, а толку нет. Не надо давать надежду и снова через разное их проводить. Пожалей уж Дарью Ивановну с мальцом.
– Понял. Но мог бы и не говорить, сам понимаю, – кивнул я.
– Ну тогда ладно, пошли.
Он открыл дверь и зашел первым. Я – сразу за ним. Мы оказались в просторной прихожей. Справа стояли вешалки для одежды, полки для обуви и низкие мягкие табуретки. Слева на стене висело большое зеркало в полный рост.
– Жди здесь, – предупредил меня Серафим и двинулся вглубь дома по коридору, утопающему в полутьме, я же осмотрелся.
В двух метрах от меня за распахнутыми двустворчатыми дверями виднелась большая комната. На окнах – тяжелые темные шторы, на полу – мягкий ковер, а в углу – большая печь, украшенная белыми изразцами с голубыми рисунками. Также увидел край мягкого дивана и овальный стол, накрытый белоснежной скатертью.
В воздухе витали запахи из кухни: мясного бульона, жареного лука и выпечки, а также сладкий аромат женских духов. Вдруг в коридоре вспыхнул свет, и я, прищурившись, увидел, как Серафим возвращается ко мне в сопровождении молодой стройной женщины лет тридцати.
– Про него говорил Вениамин Федорович, – пояснил он женщине. – Степаном зовут.
– Я поняла, – еле слышно ответила она, приблизившись, чуть улыбнулась уголками губ и посмотрела на меня мягким, добрым взглядом.
– Здравствуй, Степан. Меня зовут Дарья Ивановна. Говорят, ты к нам прибыл из глубинки?
– Здравствуйте, – я почему‑то смутился под ее взглядом. А еще отметил про себя, что впервые вижу такие невероятно голубые глаза. – Так и есть. Долго добирались. Больше недели.
– Мой супруг рассказывал, что видел, как ты с одного взгляда определяешь болезнь. Это правда?
– Да, я из рода духоглядов и вижу болезни в виде сущностей.
– В виде сущностей? – встревожилась она. – А тебе не страшно?
– Нет, – дернул я плечом, – привык уже.
– Как же давно ты их видишь?
Я окунулся в память Степана и ответил:
– С самого раннего детства.
– Неужели никогда не боялся своих видений? – допытывалась она.
– Нет. Я ведь знал, что это такое. Родители, пока были живы, все мне объясняли. Поэтому я понимал, что сущности нереальны, просто мой дар болезни таким образом показывал.
– Получается, что ты – сирота? – упавшим голосом спросила она, и в ее глазах промелькнула жалость.
Ну уж нет! Жалеть меня точно не надо.
– Сирота, но меня приютил знахарь‑шептун. Я с ним приехал в ваш город.
– Ясно, – Дарья Ивановна тяжело вздохнула и, бегло оглядев меня, спросила: – Ты голоден? Кухарка как раз ужин приготовила. Серафим тебя на кухню проводит.
– Сначала я бы хотел посмотреть вашего мальчика. А потом можно и поужинать.
При упоминании о ребенке уголки губ женщины опустились, и во взгляде появилась тоска. Однако она тут же взяла себя в руки и кивнула:
– Ты прав. Сначала дело. Иди за мной.
Я пошел вслед за женщиной, а Серафим замыкал наше шествие.
Мы подошли к лестнице в конце коридора и поднялись на второй этаж. На полу были расстелены разноцветные половицы, заглушающие шаги, а вдоль стены стояли горшки с цветами. Здесь было всего четыре двери, за которыми наверняка находились спальни.
Мы подошли ко второй двери справа и остановились.
– Только при Ванюше ничего не говори. Не хочу, чтобы он что‑то знал, ведь растет и уже все понимает. Когда выйдем, тогда мне все расскажешь, – предупредила Дарья Ивановна.
– Хорошо, – кивнул я.
Женщина открыла дверь, и я увидел детскую комнату. На стенах – деревянные панели с резьбой в виде сказочных персонажей. На полу – круглый толстый ковер. Вдоль одной стены стояли кровать с высоким изголовьем и сундук с игрушками. С другой стороны – громоздкий комод, а на стенах – детские рисунки.
За столом у окна сидел светловолосый мальчик и, склонившись над листом бумаги, рисовал разноцветными мелками.
– Ванюша, к тебе пришли, – подала голос женщина и пошла вперед.
