Препараторы. Голос Кьертании - Летт Яна

– Что-то случилось?

– Вовсе нет. Я просто устала. Много работы…

Вид у неё и вправду был усталый. Унельм вдруг заметил крохотное бурое пятнышко на краю рукава серого форменного камзола. О происхождении пятнышка думать не хотелось. На Луделу это было не похоже – Унельм был уверен, что она всегда охорашивается перед зеркалом, доводя себя до совершенства, прежде чем уйти с работы, – тем более если впереди ждёт встреча с мужчиной, да ещё на людях. Друзья не друзья – Унельм был уверен, что даже равнодушный взгляд кого-то вроде Олке Лу восприняла бы как личное оскорбление.

– …А вот у тебя, видно, что-то снова случилось, раз ты позвал меня сюда. Не томи. Меня ждёт Мел.

– А, вот в чём дело. Думал, у вас всё отлично.

– У нас всё отлично, – буркнула Лудела.

– И славно. Раз спешишь, перейду сразу к делу, красавица из Химмельборга: мне, наверно, в сотый раз нужна твоя помощь. В общем… мой друг по работе, Вэл Орте, женится, и я хотел спросить тебя: пойдёшь со мной на свадьбу? Он сказал, можно прийти с подругой, ну я и…

Сегодня он определённо не мог понять, что творится с Луделой: её глаза засияли, она явно хотела – и не могла – сдержать радостную улыбку.

– Серьёзно? Ох, Улли. Да, я, конечно, пойду.

– Отлично. – Он вздохнул с облегчением и тут же добавил: – Там ещё будут мои родители. Я подумал, они могут решить, что мы вроде как… парочка. Так вот… если вдруг так, я подумал… ты не могла бы их не разуверять? Они, ещё до того как я уехал, всё мечтали женить меня поскорей, ну и…

– Ах, вот оно что, – хмыкнула Лудела, но дело было сделано – она снова стала собой, весёлой и насмешливой. – Значит, познакомиться с людьми, подарившими миру Унельма Гарта? Стало ещё интереснее.

Он хотел попросить её не мазать к встрече с родителями так густо глаза и губы – но благоразумно промолчал.

Подавальщик принёс яблочный сок и снисс, восторженно таращась на Луделу, спросил, не нужно ли ей ещё чего, и неохотно вернулся за стойку.

Кувшинчик со сниссом почти опустел, когда Унельм подумал, что к Мелу Лудела торопится вовсе не так сильно, как старалась показать поначалу.

Эрик Стром. Любовники

Он лежал в сердце Сердца Стужи, и оно жило вокруг него – таинственно мерцало дравтовыми жилами, бурлило током, бегущим по ним, дышало жаром посреди вечного холода.

Он был здесь – и не здесь, в тысячах тысяч мест одновременно. Парил среди льдов, в тёмном небе, усеянном незнакомыми людям созвездиями. Брёл через снега слоя Мира. Шёл, затерявшись в толпе жителей Химмельборга. Охотился и разделывал добычу, любил и ненавидел, умирал и рождался…

«Эрик. Ты можешь коснуться её? Стужи?»

Кто-то говорил с ним. Голос был женский.

Он неохотно повернулся в его сторону – лишь на мгновение. Куда более могучий голос звал его за собой. И Эрик полетел к нему.

Здесь, в неведомом измерении, куда отвела его капсула в Сердце Стужи, сплетались бесчисленные нити – тонкие, будто сотканные из лунного света, они дрожали, как гигантская паутина, в которой каждая нить, даже мельчайшая, была связана с остальными. Он парил над этой паутиной, и где-то далеко-далеко внизу расстилалась Стужа, похожая на карту самой себя, – плоская, испещрённая следами дравтовых потоков.

«Эрик. Ты меня слышишь? Ответь мне».

Он отмахнулся от неведомой женщины и двинулся вперёд.

Нити тихо пели – нити говорили с ним, и он переместился ближе, коснулся одной, ещё одной…

Чужие жизни лежали перед ним, как Стужа, – такие же прекрасные и непостижимые. Одна из нитей звала особенно настойчиво – длинная, ветвящаяся множеством… пучков? смыслов? реальностей?

Вероятностей.

Она пела, сияла, источала неясное тепло. Он, дрожа от предвкушения, приблизился к ней тем, что было здесь его телом, потянулся вперёд… но ничего не вышло. Что-то не давало ему коснуться нити, которая была – теперь он чувствовал это наверняка – его собственной.

Кто-то – или что-то – надёжно охранял его судьбу от него самого. Он толкнулся вперёд раз, другой… напрасно.

«Эрик. Ответь, или я отпущу».

Её голос долетал издалека. Как зовут эту женщину? Кто она? Кто он сам?

Он задышал ровнее, а потом ответ явился, как пёс на зов: его зовут Эрик Стром и он ястреб. Он выходил в Стужу с охотником – значит, говорила его охотница. Как её зовут? Он вспомнил: Рагна, но тут же с досадой отмёл это имя. Он упускал что-то… Но сейчас – не всё ли равно.

Эрик неспешно двинулся дальше, огибая нити. Касаясь одной из них, он становился на миг, равный вечности, кем-то другим – кем-то, чья жизнь разворачивалась на полях Кьертании прямо сейчас, переплетаясь с другими…

Что-то упорно тянуло его прочь, тянуло и тащило, и Эрик понимал: времени немного. Не стоило отвлекаться. Он не мог коснуться собственной нити… но мог почувствовать десятки других – тех, что касались её.

Он потянулся туда, где его нить брала начало – из сплетения многих других судеб, пересёкшихся ради того, чтобы однажды он явился на свет. Эрик коснулся двух потускневших, мёртвых – ни сияния, ни тепла – и почувствовал, как сосущее одиночество разрастается в нём – в теле, поглощённом капсулой лётного центра, в душе, лежащей в капсуле Сердца Стужи, и в чём-то ещё третьем, что растворялось сейчас в середине нигде, там, где не существует ни времени, ни пространства…

Усилием воли он выдохнул это одиночество, освободился от его пут – и опять потянулся к нитям.

Одна из них, совсем недавняя, обвивала его собственную, как ползучее растение обвивает ствол дерева. Её ровное сияние соединялось с его собственным. Её тепло ошеломило его, и он потянулся вперёд, желая коснуться.

«Эрик!»

Он дёрнулся, вдруг разом вспомнив: это Иде, его Иде, её нить – её голос. Иде, которая пришла вместе с ним в Сердце, и боится за него, и любит его. Он должен ответить.

Он попытался ответить – но ничего не вышло. Всё его существо было сейчас сосредоточено на другом – на белоснежных нитях, рассекающих мир, на том, что они могли поведать. До сих пор здесь не нашлось способа уничтожить Стужу и все попытки манипулировать ею тоже терпели неудачу… но ведь было и иное, что могло помочь, подсказать ответ.

…Он перебирал нити, как струны кивры, – когда-то, уже живя то ли у Барта, то ли в Гнезде, он пытался освоить кивру, и пальцы казались непослушными, как сейчас, а струны, из которых кто-то другой сумел бы извлечь божественную гармонию, дребезжали… Тогда он не мог этого вынести – и кивра осталась пылиться где-то, может быть, в музыкальном углу Гнезда, где…

«Эрик!»

На этот раз ему удалось ответить.

«Иде».

Успокоил он её или только больше встревожил?

Так или иначе – выиграл время. Когда она уберёт руку с выступа на стене, словно невидимый крюк подхватит его и дёрнет назад, в душу, в капсулу, в Сердце, в Стужу… Эрик знал: Иде сейчас тоже нелегко. Но она держится, всё ещё держится, потому что он просил её об этом.

Просил – время приказов осталось для них в прошлом.

Нужно было спешить – пока Иде не вернула его назад, пока он помнит и её, и себя, и то, зачем сюда явился.

Эрик Стром скользил вдоль нити своей судьбы, едва касаясь множества других. Он поборол секундный соблазн коснуться нити Иде, той точки, где её судьба срасталась с его собственной… Эрик чувствовал: то, что могли показать эти нити, не было суждено в полном смысле слова. То, что заключено здесь, в этой паутине, лишь вероятности – варианты, которые могут сбыться или нет…

И всё равно – если это касалось её, Эрик не хотел ничего знать.

«Иде. Прошу, дай мне ещё немного времени».

Ему показалось, что мысль прозвучала отчётливо, но Иде не ответила – возможно, вечность, пролегающая между ними, скрадывала все мысли и все слова.

Это место ощущалось… неправильным, чуждым людям, чуждым препараторам… и всё же оно ждало именно его, именно ему, Эрику Строму, было готово раскрыть свои тайны. Ему одному – кроме тех неведомых, могучих и древних, чьё присутствие он безошибочно почуял в первый же свой приход сюда.