Дом кости и дождя - Иглесиас Габино

– Я уже живу с ней, – сказал Бимбо. – И это лишь часть тех дел, которые мне предстоит уладить.

– И где ты живешь теперь? – спросил я.

– Да все там же, – сказал Бимбо. – Моя сеструха переехала к своему новому парню. Так что дом целиком в моем распоря…

– Как ее зовут? – спросил Таво.

– Альтаграсия.

Мы снова переглянулись. Альтаграсией звали доминиканскую уборщицу, которая фигурировала в комедийном шоу на местном телевидении, когда мы были детьми. В каждой миниатюре она была мишенью для насмешек.

Пуэрториканцы всегда посмеивались над доминиканцами, а это глупо, потому что мы все в одной лодке темнокожих, но некоторые пуэрториканцы чувствуют свое превосходство над доминиканцами, хотя мы и являемся второразрядными гражданами из колонии и не имеем права голосовать на американских выборах. По крайней мере, наши колонизаторы выдавали нам при рождении голубые паспорта. А это дает нам шанс уехать с нашего гребаного острова, что оставляет большее пространство для маневра доминиканцам, которые приплывают к нашим берегам на своих лодочках в поисках лучшей жизни, какую мы ищем в Штатах. «Las gallinas de arriba se cagan en las de abajo, pero todas son gallinas», – говорила моя абуэла. «Куры, которые наверху, гадят на кур, которые внизу, но и те, и другие – куры».

– ¿En serio, cabrón? – спросил Пол.

– Совершенно серьезно. К тому же она красотка, – сказал Бимбо. – Понимаете, нам нужно много говорить друг с другом. Чтобы у нас была история, которую мы сможем рассказать, когда нас спросят, потому что, если они решат, что это не история, а выдумка, то ей не выдадут документы, а отправят назад в эту жопу под названием Доминиканская Республика, а меня, возможно, бросят в тюрьму за то, что пытался обдурить Дядю Сэма. И вот мы заучиваем нашу историю. Ну, типа, где мы познакомились, что собой представляем и вся такая херня. Кажется, я ей даже нравлюсь. Посмотрим, как оно дальше пойдет.

– Tú estás loco pa’l carajo, Bimbo  [14], – сказал Пол. Таво рассмеялся, рис вылетал из его рта. Даже ему были понятны эти слова. Бимбо только кивнул.

– Ты всегда знал, что я чокнутый, papi, – сказал Бимбо, улыбаясь. – Tú sabes cómo nosotros lo hacemos  [15]. Ну, а теперь, если вы, свиньи долбаные, нажрались и исчерпали ваши вопросы о моей личной жизни, как насчет того, чтобы перейти к делу?

– Так что тебе надо, чувак? – спросил Таво.

– Не здесь, – сказал Бимбо. – Давайте переберемся в машину Гейба.

Мы взяли тарелки, выкинули остатки и позвали женщину, которая работала кассиром и переводчиком в «Эль Параисо Азия», хотя она обычно общалась жестами, и мы не слышали от нее ни слова на мандаринском или кантонском, впрочем, мы и не отличали один от другого.

Мы прошли по парковке и сели в мою машину. Бимбо устроился на пассажирском сиденье рядом со мной, Таво и Пол сели сзади. Я завел движок и включил кондиционер, потому что поздним летом на Карибах у тебя есть два варианта: либо кондиционер, работающий на полную мощь, либо смерть.

– Ну, так что это за серьезное дело, о котором ты хотел рассказать?

Красные неоновые буквы, висевшие над «Эль Параисо Азия», отражались в его глазах, отчего он казался одновременно и больным, и сильным. Ответил Бимбо не сразу, сначала он принялся разглядывать нас, переводил глаза с одного на другого. У него была какая-то мысль на уме, мысль, как я был уверен, связанная с его матерью, но еще я был абсолютно уверен, что ни один из нас не хочет знать его мысли. Можно обманывать себя, думая, что плохое обойдет тебя стороной, если ты не будешь говорить о нем, и в этом все мы были крутыми специалистами. Hablar del diablo lo hace venir porque decir las cosas las hace nacer. «Разговор о Дьяволе ведет к его появлению, потому что, говоря о нем, ты вызываешь его к жизни».

Наконец Бимбо прочистил горло.

– Меня выпустили из тюрьмы, и на следующий день я поехал в «Лазер». В дверях дежурил какой-то тощий засранец. Он стоял ровно на том месте, где прежде стояла моя мать. Это было как-то… ненормально. Как бы то ни было, я видел этого чувака впервые в жизни, и мне было ясно, что он новенький. Мне хочется поговорить с ним.

– Тебе хочется поговорить с ним, потому что ты думаешь, он знает что-то о твоей… о том, что случилось? – спросил Пол.

– О моей матери, – сказал Бимбо, и в его голосе послышалась злость. – О тех тварях, которые убили мою мать. Да. И вы можете говорить о ней, называть ее имя. Мария. Я произношу его по миллиону раз каждый гребаный день. Мария. Мария. Мария. Она будет со мной до дня моей смерти. Молчание о ее убийстве никак ее не вернет.

– Что у тебя на уме, чувак? – спросил я у Бимбо.

– Не спеши, – сказал он. – Мы приедем туда попозже и дождемся, когда «Лазер» закроют. А потом мы пойдем за этим чуваком до его машины, или его дома, или бог знает чего, и я с ним поговорю.

– Этот разговор будет включать в себя насилие? – спросил Таво. – Ты ведь знаешь, что я не люблю насилие. Оно… оно карму портит, старик.

– Я ни хера не знаю, чувак, – сказал Бимбо. – Все зависит от того, что он скажет.

– Я не думаю, что мы должны терять время, преследуя какого-то мудака, только потому что ты…

– Мне насрать, что ты думаешь, Пол, – прервал его Бимбо. – Насрать, что думаете вы все. Вы либо идете со мной, либо нет. Все просто.

Черт бы драл Пола с его сменой настроений – 0он первым сказал на поминках Марии, что он в деле, а потом, когда дошло до дела, первым же дал заднюю.

– Tranquilízate, cabrón, – сказал Пол. – En este carro, tú no tienes enemigos  [16]. Я знаю, ты зол, как черт. Я тоже зол. Мы все злы. Ты пойми: если остановить этого хера и задавать ему вопросы, то у тебя… у нас… может возникнуть куча проблем. Мы не знаем, кто он. Синтия говорит, что я должен остановиться…

– Ну, теперь-то все понятно, – сказал Бимбо. – Синтия говорит. Я тебе уже сказал, мне насрать, что там говорит Синтия, и мне насрать, какие у меня будут проблемы из-за того, что я задаю вопросы. Проблема – это когда я просыпаюсь, а моей матери нет со мной. Проблема – это беспокойство о сестре днем и ночью, потому что никто, кроме моей матери, не мог ее урезонивать и делать счастливой. Какие бы «проблемы» ни попытается создать мне этот сукин сын, меня это ничуть не пугает: он либо ничего не знает, либо знает то, что мне нужно.

– Иди ты в жопу.

– Не, это ты туда иди, П.

– Месть имеет свои правила, – сказал Таво, встревая в разговор. – Нам только нужно побольше инфы, Бимбо.

– Я сидел взаперти, так что не порите херни, не делайте вид, что вы думали об этом больше меня. Если бы вы пришли ко мне и сказали, что чью-то мать убили выстрелом в лицо, то я бы сделал все, о чем вы меня попросили бы. Я не собираюсь сидеть здесь и умолять вас подать мне руку помощи, – сказал Бимбо. – Вы это уже сделали, вы не забыли? И повторять ни к чему. Что бы ни случилось, мы держимся вместе. Каждый раз, когда кто-то набрасывался на тебя, как я поступал, Таво?

Тишина, которая наступила после вопроса Бимбо, повисла в салоне, как нечто такое, такое, что не нравилось никому из нас, к чему никто не хотел прикасаться. Наконец Таво заговорил:

– Ты надирал им жопы.

– Мы надирали им жопы, – эхом отозвался Бимбо. – А ты, Пол, не знаешь, почему мы – включая и тебя – надирали им жопы?

– Потому что Таво – один из нас, а если кто задирает одного из нас…

– …то он задирает всех нас, – закончили в унисон Таво и я, словно церковные певчие молитву.

– Именно, – сказал Бимбо. – А что мы сделали, когда тот чувак с кольцом в носу стал приставать к моей сеструхе?

– Мы его так поколотили, что он потом два дня пролежал в больнице, – сказал я, вспоминая, как выглядело его лицо, когда мы закончили. Я запомнил, как этот тип отворачивается в сторону, потому что его рвет, а вместе с рвотой он выплюнул и кучу зубов в крови.