В Тени Темного Мага - Гроссман Вероника

Детектив холодно улыбнулся и манерно поправил лацканы своего пиджака.

– Пока нет. Но не уезжайте далеко, мистер Моэм. Мы с вами еще обязательно встретимся. У меня к вам будет еще очень много вопросов.

Последние слова детектива Уилсона, словно густой ядовитый туман, остались неподвижно висеть в воздухе. Я не стал провожать своих незваных гостей и остался сидеть на диване. Я слышал, как щелкнул дверной замок, и спустя секунду остался в полной тишине. Словно сбивающая с ног лавина, на мою голову обрушилось давно забытое прошлое…

Дождливая ночь, рваный свет фар на мокром асфальте и мягкий голос Скотта Маккензи, доносившийся из радиоприемника. В то время моя семья жила в маленьком, живописном городке под названием Лейк-Плэсид⁴. Мы возвращались домой после отпуска в Нью Йорке; пели песни, хрустели чипсами, строили планы на осень и даже уже вовсю обсуждали подарки на Рождество, как вдруг… Удар. Пронзительный визг тормозов, крики, скрежет покореженного металла, хруст ломающихся костей, детский плач, оборванный в одну секунду, а затем… Затем тишина. Глухая, давящая, нарушаемая лишь мерным, похоронным стуком дождя по асфальту. В той аварии, где в нашу машину влетел грузовик, не выжил никто. Никто, кроме меня и пьяного водителя того проклятого грузовика. Он уснул за рулем и умудрился отделаться лишь парой царапин. Мой отец лежал на руле, намертво вцепившись в него пальцами, а в рваной ране на его шее виднелся осколок шейного позвонка. Мой младший брат, которому недавно исполнилось пять, как и я, сидел в своем детском автокресле и смотрел на меня пустыми, кукольными, голубыми глазами и огромным осколком во лбу, а из его рта текла кровь. А мама… Мама, как и все мы, была пристегнута. И ее ремень безопасности сработал более чем идеально. Он настолько сильно впился в ее живот и грудь, что буквально перерезал ее пополам. От удара я оказался зажат между креслами так, что даже не чувствовал боли и не мог пошевелиться, хотя видел, что из моей ноги торчит кусок сломанной кости и осколки разбитого стекла. Но мне уже было все равно… Помню, что кто-то звал на помощь и светил фонариком в окно, кто-то звонил в скорую и пытался вытащить меня из металлических тисков. В ту гребаную ночь, в одно мгновение, за каких-то пару секунд, весь мой мир рухнул.

А потом была больница, долгое восстановление и детский дом. Серые стены с облупленной краской и грязными пятнами, жесткая койка с сырым матрасом, пахнущим сыростью и пóтом, в одной общей комнате с другими. Я часами лежал на кровати, обреченно пялился в потолок и отчаянно старался не забыть мамин ласковый голос и слова, которые она повторяла мне изо дня в день: «Я тебя очень люблю, Крис. Однажды ты станешь взрослым. Ты будешь очень хорошим человеком и многого добьешься. А мы с папой будем тобой очень гордиться». Но несмотря на все мои усилия, ее образ и голос упрямо стирались из моей памяти, и в такие минуты я мечтал о том, чтобы умереть. А потом были приемные семьи, и, наконец, школа «Святой Марии»…

Мне было двенадцать. После аварии я несколько лет сильно хромал на правую ногу и почти не мог двигать левой рукой. На фоне своих одноклассников я казался себе еле ходячим уродом; слабым, немощным щенком, от которого все шарахались, и который не мог за себя постоять. А в школе, как это всегда бывает, были по-настоящему отбитые уроды, донимавшие всех и каждого. И естественно, они чуяли мою слабость…

Однажды я сидел на пожухлой траве неподалеку от школы и жевал бутерброд, бросая крошки черствого хлеба вороне. Птица осторожно подбиралась все ближе и внимательно смотрела на меня своими черными глазами-бусинами, и совсем меня не боялась. Она лишь изредка взмахивала крыльями и каркала. Готов поклясться, что в тот момент, глядя в ее черные глаза, я снова четко слышал теплый мамин голос. И чем больше крошек я бросал, тем четче я его слышал.

– Вы только гляньте! Урод Моэм кормит птичек. Как же это тупо. Эй, Моэм! Ты не только кривой, ты еще и долбанутый на всю голову! – воскликнул Альберт Эттвуд. Рыжий, толстый, не блещущий умом пацан с прыщавым, сальным лицом и самодовольной ухмылкой.

Рядом с ним тут же появилась его постоянная свита. Два тощих парня и девчонка с крысиными глазками, которая без конца доводила до слез девочку из параллельного класса. Я понимал, что расстановка сил далеко не на моей стороне, поэтому быстро поднялся с газона и развернулся, чтобы уйти, но Альберт резко подскочил ко мне сзади, повалил на землю и со всей дури врезал тяжеленным ботинком по моей больной ноге. Я взвыл от боли и уткнулся лицом в траву. На меня тут же посыпались удары. Они били меня всей толпой: в живот, в голову, в лицо, и громко смеялись, потому что я никак не мог встать и дать им отпор. Вместо этого я просто лежал, свернувшись калачиком, не в силах пошевелиться, и только хрипел и пытался позвать на помощь. Но, как назло, рядом не было ни души. Вдруг мой взгляд зацепился за куст, под которым пряталась ворона.

– Сделай что-нибудь! Пожалуйста! – едва слышно просипел я, захлебываясь собственной кровью, глядя прямо в глаза птицы. – Помоги мне. Пойми…

И она поняла. Птица широко расправила крылья, молниеносно взмыла вверх и исчезла. Но уже спустя несколько секунд послышался гул. Непрерывный, нарастающий гул, и в одно мгновение небо потемнело. Громко каркая и хлопая крыльями, на моих обидчиков обрушилась стая свирепых ворон. Десятки черных птиц яростно долбили острыми клювами в головы, в лица и руки моих обидчиков. Они каркали и впивались когтями в их одежду, разрывая ее в клочья, вспарывая под ней кожу до мяса.

– У меня кровь! У меня везде кровь! – кричал Альберт.

– Я ничего не вижу! Боже, я ослеп! – визжал второй, прижимая окровавленные ладони к кровоточащим глазам.

– Помогите! Они убьют нас! – вопила девчонка, пытаясь отбиться от навязчивых птиц, но у нее ничего не получалось. – Это все ты! Ты колдун! Моэм, скотина, прогони их!

А я лежал на траве, глядел в черное от перьев небо и не мог пошевелиться. Я чувствовал их боль и отчаяние; слышал каждый удар клюва о череп и треск рвущейся плоти, ощущал их страх, но вместе с этим я чувствовал что-то еще. Что-то совсем иное и до этого момента неизведанное. Как будто что-то долго дремавшее во мне, наконец, пробудилось. И мне это нравилось. Я кое-как поднялся, вытер рукавом кровь с лица и, достав из рюкзака второй бутерброд, демонстративно раскрошил его, поблагодарив птиц за помощь. Затем приехала полиция, и виноватым, конечно же, оказался я.

– Он колдун! Он нас проклял! Это Моэм натравил на нас ворон! – рыдала покалеченная птицами банда.

Ну а я? Мне было на них плевать. Они получили по заслугам. После этого меня отвезли в участок, долго допрашивали, но до суда дело так и не дошло. Как вы понимаете, это был мой последний день в школе «Святой Марии».

Удивительно. Я всегда считал, что все страхи и ужасы моего детства остались далеко позади. Но оказалось, что они просто прятались и ждали своего часа. И вот теперь я сидел в своей шикарной квартире и страницу за страницей перелистывал всю свою жизнь. В голове один за другим возникали невысказанные полицией вопросы. Мой взгляд случайно упал на столик, где лежала оставленная визитка с надписью: «Детектив Джереми Уилсон. Убойный отдел» и номер телефона, который, судя по всему, теперь придется вызубрить наизусть. Ледяная тяжесть от той фотографии все еще оставалась в кончиках моих пальцев. Нужно было что-то делать, поэтому я вернулся в спальню, нашел свой сотовый и набрал номер телефона человека, к которому никогда не планировал обращаться. Это было равносильно звонку в ад, но иного выхода я не видел.

– Алло, – прохрипел в трубке знакомый голос.

– Привет, Стив, – пробормотал я и закурил сигарету.

– Моэм? Какого хрена тебе нужно?

– Пришло время отдать должок. Мне нужна твоя помощь.

Послышался беззаботный детский смех, от которого у меня пробежали мурашки по спине, и я замер с сигаретой на полпути к губам.