Губительница душ - Захер-Мазох Леопольд

– Это была чудо какая хорошенькая девушка, – повторил старый служака, – работящая, веселая, на работе она пела, а уж как танцевала! На каждое ваше слово она, бывало, сию же минуту найдет ответ и, словно колдунья, знает все, что делается у вас на сердце.

Росту она была выше среднего; у нее были темные волосы и такие славные голубые глаза, мерцающие, удивленные, застенчивые, словно у зверка. Когда она глядела на меня, этот взгляд пронизывал меня всего. У нее была такая благородная, если можно так выразиться, голова. У помещика в саду стояла каменная женщина, то есть женщина из камня, богиня, что ли. У Катерины была такая же благородная голова, такие же строгие черты лица. Чудная женщина, веселая, словно льющаяся с вершины горы вода! Мудрено было не полюбить ее. Я любил ее больше всего на свете. Я мог говорить с нею как с матерью, я мог все сказать ей, все доверить без страха, без стыда. Сидит она, бывало, словно святая, тихо, серьезно – так бы вот, кажется, и стал молиться на нее, и я так сказать исповедовал ей все, что только было у меня на сердце. Ей был известен каждый уголок души моей. Она да Господь знали все мои мысли. А она – она была для меня словно родное дитя, словно взятая из гнезда птичка, которую я приручил. Стоило мне только взглянуть на нее – и она уже знала, о чем я думаю, чего хочу.

Когда она начнет, бывало, целовать меня, я словно купаюсь в меду, а тут она еще возьмет да и укусит меня, точно змея. Я был счастлив… – Он улыбнулся. – То есть это я теперь, когда думаю об этом, вижу, что я был счастлив; тогда я не сознавал этого. Но чтобы это могло когда-нибудь перемениться – этого я не мог и представить себе.

Вот, скажу я вам, опять пришла весна. С некоторого времени я начал замечать перемену. Катерина как будто бы немного вздернула носик.

Раз вечером привожу я поить лошадей. Это было у колодца за ивами. Она не шла. Это еще в первый раз пришлось мне ждать ее. Вдруг она показалась на лугу, нарядная, что твоя птичка, с ведрами на плечах. Она пела; вот эта песенка, я как теперь ее слышу:

Она так весело пела, ликовала, словно жаворонок, а меня разбирала грусть. Уж как я целовал ее, как обнимал ее!.. Я не сказал ей ни одного худого слова – а она ничего не могла мне сказать хорошего, поскорее нагнулась, наполнила свои ведра, я подал их ей, она повесила их на коромысло и опять села.

«Что же будет? – сказала она, играя носком ноги в воде. – Не могу не признаться тебе: барин гоняется за мною».

«Барин?» – спросил я, почти испугавшись.

Она слегка кивнула.

«Он называет меня своей любушкой, берет меня за талию, а раз даже поцеловал меня».

Я рассердился и топнул ногою.

«Только смотри, не прибей меня! – вскричала она. – Он сулит мне хорошие платья, дорогие каменья, а теперь у меня часто не на что купить ленточки; я могла бы ездить в его карете с четырьмя лошадьми, как какая-нибудь барыня, но я этого не хочу».

Она все еще не смела поднять глаз.

«Взгляни на меня», – сказал я.

Она повиновалась, но глаза ее были такие испуганные, такие странные.

«Я не слушаю, когда он со мною говорит, – с живостью продолжала она, – да еще грожусь побить его, когда он вздумает целовать меня».

«Так он целовал тебя, – сказал я, – а ты его не побила?»

«Я не хочу его! – вскричала она опять. – Он это знает и мстит нам за это. Мой отец никак теперь не угодит ему; он отнимет наше хозяйство и выгонит нас из деревни, как воров, как нищих».

«Этого он не смеет, – успокаивал я ее. – Перестань трусить. Где Бог благословляет, там черт ничего уж не может сделать. Не бойся, моя душечка, моя милушка, моя перепелочка! Разве ты не любишь меня? Держись крепко – и все пройдет».

Тут она принялась плакать, да так жалобно, что у меня разрывалось сердце.

«У меня не хватит сил!» – вскричала она.

В эту минуту из зеленой травы поднялся жаворонок.

«Жаворонок летит, – сказала она, – он летит в небо… О, если б я могла улететь с ним».

«Пожалуйста, не говори глупостей! – вскричал я. – Останься со мною».

«Этого не будет, – возразила она, вздыхая и утирая слезы. – Я не выдержу».

Лошадь дернула меня, как будто бы хотела мне что-то сказать; я погладил ее, и у меня выступили на глазах слезы.

«Как же тебе быть? – сказал я. – Никто не может идти против своей натуры».

Катерина тем временем рассматривала себя в воде. О, как она была хороша! Ее лицо выглядывало из качающегося зеркала словно лицо русалки, против которой никто не устоит.

«Останешься ли ты мне верна?..» – спросил я ее тихонько.

Мною овладела ужасная тоска, я боялся потерять ее, расстаться с нею. Я готов был на коленях просить ее: «Останься со мною!» Но… пусть Господь Бог ее простит.

«Я не оставлю тебя! – вскричала она и упала мне на грудь. – О, если б я была хороша, как светлая утренняя заря, я сияла бы над всеми полями, никогда не потухала бы, а то я не знаю, что ему во мне нравится: мы гораздо больше подходим друг к другу, я и ты. Не правда ли, Балабан?»

Я кивнул и ушел с лошадьми, не говоря ни слова.

Старый служака остановился, во время рассказа он выпустил трубку; тут он постучал по крышке, поковырял внутри трубки ножом, так что зола вылетела вон, и набил ее свежим табаком. Тогда он приложил к висевшему у него за поясом кремню кусочек губки и начал выбивать ножом огонь. Искры полетели; тлеющую губку, которая издала от себя какой-то приятный горький запах, он бросил в трубку и несколько раз затянулся.

– Я еще раз говорил с нею, – продолжал он. – Я пришел тогда в ее хижину. Старик был на барщине. Мы были одни. Когда я стал обнимать ее, она задрожала и заплакала так, что у меня выступила на губах кровь. Вдруг она рассмеялась.

«Подумай-ка, если б вместо тебя у меня был теперь барин, важный, богатый барин, – обратилась ко мне Катерина, – если б он стал так вздыхать передо мною и ворочать глазами, как ты, вот-то было бы славно!..»

Говоря это, она положила обе руки на затылок, откинула назад голову и устремила глаза в потолок, точно во сне.

«Вот-то было бы удовольствие! – пробормотала она. – Барин! Других женщин он бьет плетью, как собак, а у меня – у меня он целует руки. Ты не веришь этому?»

О! Я верил этому как нельзя больше. Она видела, что я чуть не плакал, – и ей стало жалко; она приподняла у меня на лбу волосы и рассмеялась. Я продолжал молчать, тогда она вдруг встала и принялась расчесывать себе волосы.

«Что с тобою?! – вскричала ока. – Не раздражай меня, или…» Ее глаза сверкнули гневом.

«Катерина, – сказал я, – подумай о вечности!»

Коланко повернулся на месте и с состраданием взглянул на старого служаку.

«О ней-то я и думаю, – возразила она. – Здесь мы живем короткое время, а там вечно».

– Ты, конечно, не поверил ей? – прервал старик рассказчика.

– Она подсела ко мне, – продолжал старый служака. – «Что сказал бы ты, Балабан, – начала она, – если б я здесь отдала себя барину, а там – тебе? Там и я тоже буду чистым духом. Здесь я ничто. Здесь я такая же женщина, как и все».

Она прищурила глаза и так плутовски засмеялась своими алыми губками, что меня мороз подрал по коже.

«Если б у тебя была усадьба, – сказала она, – если б ты мог держать для меня служанок и батраков, карету, четырех лошадей, если б ты мог возить мне из города дорогие камни и соболи, такие как носят барыни, – да, если б ты даже остался мужиком, да только у тебя были бы деньги, я никого больше не любила бы, кроме тебя, кроме одного тебя. Ты для меня самый милый на свете человек».

Она обняла меня за шею, плакала и целовала меня. У меня в груди как будто бы все замерло – так мне было горько. Я был словно преступник, которого заковали в цепи, а потом повесят и который потерял всякую надежду на спасение.