Восхождение Морна. Дилогия (СИ) - Орлов Сергей

— Феликс, — я кивнул. — Далеко тебя занесло от столицы. Соскучился по старшему брату?

— Не поверишь, но я волновался, — ответил братишка. — До столицы, знаешь ли, доходят разные слухи. Дуэль с бароном Корсаковым, отравление в доме у некой Стрельцовой… Ты за неделю успел наделать больше шума, чем за всю предыдущую жизнь. Вот и решил проведать лично, убедиться, что ты ещё жив.

Проведать и убедиться, значит. Ну конечно. Примерно как лиса проведывает курятник, чтобы убедиться, что куры достаточно жирные.

Я активировал дар.

«Феликс Морн. Возраст: 15 лет. Дар: не пробуждён. Эмоциональное состояние: расчёт (67 %), презрение (18 %), любопытство (12 %), раздражение (3 %)».

Шестьдесят семь процентов расчёта. Не заботы, не тревоги, а именно расчёта. Мальчик пришёл не брата проведать, а убедиться кое в чём важном.

И тут до меня дошло.

Слухи о Корсакове. Дуэль, земли, вассалитет. За неделю ссыльный неудачник наделал больше шума, чем за всю предыдущую жизнь. И кого-то в столице это очень обеспокоило. Не отца, тому плевать, он своё решение принял ещё до церемонии. А вот младшего братца, который уже примерил на себя корону наследника и вдруг услышал, что списанный со счетов старший брат начал подавать признаки жизни…

Вот оно что. Феликс приехал не проведать меня. Он приехал убедиться, что я точно уеду в Академию и не вздумаю вернуться. Что я знаю своё место и не собираюсь претендовать на то, что он уже считает своим по праву.

Восемнадцать процентов презрения предназначались изгнаннику, который должен был тихо исчезнуть. Двенадцать процентов любопытства он тратил на то, чтобы понять, насколько я теперь опасен. А три процента раздражения заработал я лично, посмев не сдохнуть в канаве согласно семейному плану.

Братская любовь? Ноль. Забота? Ноль. Тревога за родственника, которого приволокли гвардейцы посреди ночи? Ни капли.

Зато всё остальное читалось кристально ясно. Золотой мальчик приехал пометить территорию и показать, кто тут теперь главный.

Что ж. По крайней мере, теперь я знаю, с чем имею дело.

Засыпкин тем временем суетился у стола с видом официанта, который только что уронил поднос на колени важного гостя. Графин с вином, бокалы, какие-то сладости на серебряном блюде. Руки у него ходили ходуном, и когда он наливал вино, добрая четверть ушла мимо бокала прямо на белоснежную скатерть. Красное пятно расползалось по ткани, и магистрат уставился на него так, будто это была его собственная кровь.

— Присаживайтесь, господин Морн, — он указал на свободное кресло, всё ещё косясь на пятно. — С этим арестом вышло ужасное недоразумение! Мои люди погорячились, не разобрались в ситуации, и я уверен… — на мгновение он замялся и бросил быстрый взгляд на Феликса, — уверен, что мы быстро разберемся с возникшей неприятностью.

Полчаса назад этот человек прислал за мной пятнадцать гвардейцев с обвинением в работорговле, а сейчас разливает вино и раскладывает сладости на серебряном блюде. Наверное, у местных это называется «индивидуальный подход к гостям».

Политика. Обожаю.

Я быстро глянул его показатели и мысленно хмыкнул. Страх с момента нашей последней встречи на рынке заметно подрос. Оно и понятно: тогда магистрат был хозяином положения, а теперь в его кабинете сидят сразу два наследника дома Морнов. Правда, один из них явно играет на его стороне, отсюда и надежда в глазах, которую Засыпкин пытался спрятать за суетой с бокалами.

Получалось у него, честно говоря, так себе. Примерно как у кота, который нагадил на ковёр и теперь усиленно делает вид, что ничего не произошло.

Я сел в указанное кресло, но к вину не притронулся. После знакомства со Стрельцовой у меня выработалась стойкая привычка не пить то, что наливают люди, которые полчаса назад пытались меня посадить. Кто-то назовёт это паранойей. Я называю это «честной попыткой дожить до следующего утра».

— Недоразумение, — повторил я, разглядывая бокал на свет. Вино было тёмным, густым, явно дорогим. — Пятнадцать гвардейцев вышибают дверь, врываются в таверну и обвиняют меня в работорговле. И это вы называете недоразумением? Там, между прочим, люди культурно отдыхали. Кружками друг в друга кидались, табуретками махали, рожи чистили по-соседски. Всё чинно, благородно, по традициям предков. А тут вы со своими обвинениями. Весь вечер испортили…

Засыпкин побледнел, но взял себя в руки быстрее, чем я ожидал.

— Господин Морн, вы должны понять нашу позицию. Из Союза Свободных Стай пришёл официальный запрос о беглой химере с описанием, которое совпадает с вашей… покупкой. Мы обязаны были отреагировать! Это международные соглашения, репутация города, да и вообще…

Он развёл руками с видом человека, которого судьба и обстоятельства буквально вынудили действовать так, а не иначе.

— Я ведь пытался решить всё тихо, господин Морн! Ещё там, на площади! Предлагал выкупить химеру, предлагал хорошие деньги! Я же знал, что с ней будут проблемы, потому и хотел избавить вас от неприятностей! А вы отказались, и мне пришлось действовать несколько… иначе.

Прямо жертва собственного благородства. Хотел помочь, а его не поняли. И теперь он вынужден, буквально вынужден натравливать гвардейцев на людей, которые не оценили его доброту.

— То есть вы проиграли торги, — уточнил я. — Честные, публичные торги, при свидетелях. Потом попытались надавить на аукциониста, чтобы отменить сделку. Потом выставили против меня бойца на дуэль, который, напомню, мог меня убить.

Я сделал паузу, давая ему время осознать сказанное.

— И всё это ради выполнения запроса из соседней страны? Вы прямо образец международного сотрудничества, господин магистрат.

Засыпкин открыл рот, но я не дал ему вставить ни слова.

— Вот только один вопрос не даёт мне покоя. Подойти и нормально объяснить ситуацию вам что мешало? Ноги болели? Или это у вас местная традиция такая — сначала дуэль насмерть, ну а только потом разговоры?

Засыпкин открыл рот, явно собираясь выдать очередную порцию вранья, но тут Феликс поднял руку и магистрат заткнулся на полуслове. Мгновенно, будто ему кляп в глотку засунули.

Интересная у них тут иерархия выстроилась.

Городской магистрат, хозяин кабинета, человек при должности и власти, а замолкает по щелчку пальцев пятнадцатилетнего мальчишки. Хотя чему я удивляюсь? Феликс Морн, будущий глава великого рода, надежда семьи и всё такое. Слухи о его таланте дошли даже до этой дыры. Ещё бы Засыпкин не хотел выслужиться.

Наверное, уже прикидывает, какие выгоды можно поиметь с дружбы с будущим графом. А то, что ради этой дружбы придётся немного потоптаться по старшему брату — так кого это волнует? Старший брат всё равно списанный материал.

— Братец, не нужно так, — голос у Феликса был мягким, примирительным, как у человека, который пришёл всё уладить и помочь. — Господин Засыпкин уже признал, что его люди поторопились с выводами. Все обвинения сняты, никаких записей в документах не останется. Как будто бы ничего и не было.

Как будто ничего не было. Красиво звучит, прямо хоть на гобелен вышивай и над камином вешай: «Дом Морнов: делаем вид, что ничего не было, с 1463 года». И рядом сразу можно повесить второй: «Включая попытки убийства старшего сына».

— Очень великодушно, — сказал я и поставил нетронутый бокал обратно на стол. — И что вы хотите взамен?

Феликс вздохнул с выражением терпеливого старшего брата, который устал объяснять очевидные вещи несмышлёному младшему. Забавно, учитывая, что старший тут как раз я. На целых два года. Но кого это волнует, правда?

— Артём, не всё в этом мире строится на выгоде. Я просто хочу тебе помочь.

— Помочь?

— Да.

Он подался вперёд в кресле и посмотрел на меня так, будто искренне переживал за мою судьбу. Хорошо поставленный взгляд, правильное выражение лица. Если бы я не видел его проценты, мог бы даже купиться.

— Послушай, я понимаю, через что ты прошёл за последние недели. Церемония, изгнание… — он покачал головой. — Это было несправедливо. Тяжело. Я сочувствую тебе, правда.