Колодец желаний. Исполнение наоборот (СИ) - Тамга Чулпан

, незащищённых «я», капнуло что-то тёплое и тяжёлое. Как расплавленная медь. Это было воспоминание, но не человеческое. Оно было старым, очень старым. Запах снега, железа и... пирогов? И чувство спокойной, мудрой усталости. И кусок металла в руке — трамвайный жетон. И тихий голос: «От сглаза бюрократии». Дед Михаил. Его жетон. Его спокойствие. Это чувство просочилось сквозь Веру, через её связь с Морфием, который в этот момент, в глубине её сознания, соприкоснулся с чем-то... родственным. Не с хаосом Левина, а с этой древней, простой магией места, магией пути и защиты. И Морфий... отозвался. Не страхом, не насмешкой. Любопытством. И чем-то вроде признания. «А, вот и ты. Старая магия. Я знал, что ты где-то здесь».

И в этот миг что-то щёлкнуло. Не в аппарате. Внутри них.

Боль, страх, хаос — всё это отступило, не исчезнув, но отодвинувшись на второй план. Вихрь образов замер и стал рассеиваться, как туман на утреннем солнце. Звуки вернулись — сначала далёкий гул, потом голоса, потом собственное дыхание. Артём почувствовал холод пластика шлема на голове, жёсткость кресла под собой, резиновый шарик в потной ладони. Он открыл глаза.

Рядом, в другом кресле, открыла глаза Вера. Они смотрели друг на друга через пространство, затянутое дымкой остаточных видений. Никто не говорил. Техники осторожно снимали с них шлемы, отсоединяли датчики. Лёша что-то бубнил, глядя на показания приборов: «Нейронная когеренция установлена... стабильность канала 94 %... обратная связь в пределах допустимого... эээ, а это что за всплеск?.. Ладно, в пределах нормы...»

Но они не слышали. Они просто смотрели. И между ними не было стены. Не было необходимости в словах, в объяснениях, в защитных колкостях или профессиональных масках. Он знал её. Она знала его. Не всё, конечно. Но самую суть. Трещины, из которых они выросли. Боли, которые их сформировали. И ту странную, новую силу, которая родилась из этого мучительного, интимного контакта — силу глубочайшего, безмолвного понимания. Они были разными. Кардинально разными. Но теперь они знали, из какого теста каждый слеплен.

Артём медленно поднял руку, потер виски. Голова гудела, как после долгого перелёта через несколько часовых поясов, но ясность сознания была поразительной. Он видел перед собой не «циничную журналистку» или «неудобного временного союзника». Он видел Веру. Со всей её болью, злостью, упрямством, колючим сарказмом и той неубиваемой, почти иррациональной искрой правды, которая заставляла её идти до конца, даже если концом будет пропасть. И он понимал теперь, откуда эта искра. Она была той же самой, что когда-то, в детстве, заставила её бросить монетку в колодец с надеждой. Она не погасла. Она просто обожгла её так сильно, что пришлось спрятать её под слоем льда.

Вера первой пошевелилась. Она тоже потерла виски, потом медленно, будто проверяя реальность, пошевелила пальцами. Потом посмотрела на своё плечо. Морфий медленно возвращался к своей обычной, аморфной форме, но... он изменился. Его очертания стали чуть чётче, менее расплывчатыми, как будто он определился, кем хочет быть. И в глубине его тёмной, лохматой, постоянно движущейся массы теперь стойко светились, не гаснув, несколько точек неяркого, тёплого медного цвета. Как отблески старых, добрых монет, прошедших через тысячи рук. И от него исходило лёгкое, почти незаметное тепло.

«Интересно»,

— прозвучал в воздухе его голос. Он был тихим, задумчивым, без привычной ехидны и шипения.

«Было... очень шумно. Громко. Много боли. Но теперь... тише. И... светлее. Странное чувство»

.

Вера осторожно, почти нерешительно дотронулась до него пальцами. Он был тёплым. По-настоящему тёплым, а не той липкой прохладой, к которой она привыкла.

— Ты... в порядке? — хрипло спросил Артём. Его собственный голос звучал чужим, осипшим.

— Да, — коротко ответила Вера. Она попыталась встать, её ноги немного дрожали, но она удержалась, ухватившись за подлокотник кресла. — Ты?

— Да. — Он тоже поднялся. Мир на секунду качнулся, но затем встал на место. И показался Артёму твёрже, реальнее, чем прежде. Как будто до этого он ходил по льду, а теперь ступил на камень.

Они стояли друг напротив друга среди клубков проводов и бледных ширм, а вокруг них кипела работа, приближающая час «Ч». Но в этом маленьком круге, образованном их взаимным взглядом, была странная, немыслимая тишина и покой. Они не были одним целым. Они были двумя разными людьми, которые теперь знали друг о друге слишком много. Но это знание не отталкивало. Оно... связывало. Как знание о слабых местах в броне соратника, которое не ведёт к предательству, а заставляет встать рядом и прикрыть это место щитом.

Любовь Петровна подошла к ним, держа в руках два стакана воды.

— Вот, попейте. Сахар растворила, для нервов. — Она внимательно посмотрела на них, особенно на Веру и Морфия. — Получилось, я смотрю.

— Получилось, — подтвердил Артём, принимая стакан. Вода была сладкой и невероятно вкусной.

— Канал стабильный? — спросила Любовь Петровна.

Артём закрыл глаза на секунду, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Да, оно было. Не голос, не образ. Фоновое присутствие. Как будто в соседней комнате кто-то тихо дышит. Он знал, что это Вера. И знал, что она не в панике, не в отчаянии. Она была сосредоточена. Настроена. Готова.

— Стабильный, — сказал он.

— Тогда вам пора, — сказала Любовь Петровна. — До полуночи осталось три с половиной часа. Вам нужно отдохнуть, хоть минут сорок. И проверить оборудование. И... - она запнулась, — быть готовыми ко всему.

Стас подошёл к ним, глядя на свои часы.

— Отчёт о состоянии? — спросил он деловито.

— Синхронизация прошла успешно, — сказал Артём. — Канал установлен. Техническая часть готова на 80 %. Осталось прошить последние модули и проверить связь с площадью.

— Резонатор? — Стас перевёл взгляд на Веру.

— Антенна работает, — сказала она, поглаживая Морфия, который урчал, как микроскопический моторчик. — Настроена на нужную волну. Осталось... выйти в эфир.

— Хорошо, — кивнул Стас. В его глазах на секунду мелькнуло что-то, что могло быть уважением. — У вас есть два часа на финальные приготовления. Затем занимаем позиции. Каменев — на центральном пульте в фургоне наблюдения у площади. Полякова — на точке «Альфа», у самого Колодца. Связь через канал будет дублироваться по защищённому радиочастоте. Любые аномалии — немедленный доклад. Всем понятно?

— Понятно, — хором ответили Артём и Вера.

Стас ушёл, отдавая новые распоряжения. Артём и Вера остались одни в кругу проводов.

— Ну что, проводник, — наконец сказала Вера. Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки. Без сарказма. Почти... мягко. И устало. — Канал открыт? Слышишь меня?

— Открыт, — кивнул Артём. Он чувствовал её присутствие не как физическое, а как фоновый шум в сознании. Тихое, устойчивое эхо. Тепловая метка на радаре души. — Готов слушать. Всё, что поймаешь.

— Тогда приступим, — сказала Вера, и её глаза снова загорелись знакомым огнём решимости, но теперь в нём не было отчуждения или вызова миру. Была сосредоточенность. Общая с ним цель. — Пора выйти в прямой эфир и услышать, о чём на самом деле, в последний час старого года, шепчется этот город. Прежде чем кто-то закричит так громко, что все оглохнут.

ГЛАВА 17: ПРЕДПРАЗДНИЧНАЯ ЛИХОРАДКА

Тридцать первое декабря выдалось на редкость колючим. Мороз, пробирающийся сквозь щели в старых рамах ИИЖ, казался не просто погодным явлением, а настойчивым, нетерпеливым гостем, который явился без предварительной заявки и теперь топчется в прихожей, напоминая о своём существовании. Воздух в отделе контроля материализации, ещё вчера наполненный запахом пота, палёной изоляции и холодной пиццы, сегодня пахнул иначе: электрической статикой, свежераспечатанной бумагой и подспудным, общим нервным напряжением. Как перед запуском ракеты, которую собрали из того, что было, в последний момент и теперь боялись нажать красную кнопку.