Колодец желаний. Исполнение наоборот (СИ) - Тамга Чулпан

Артём Каменев, стоя перед центральным пультом, ощущал это напряжение каждой клеткой. Синхронизация оставила после себя странное эхо — не боль, не путаницу в мыслях, а ясность, которая была почти болезненной. Он знал теперь не только схему желаний Веры, но и её запах — дым, кофе, что-то резкое, пряное, подпорченное сладковатым привкусом старой боли. И знал, что она сейчас, стоя в трёх метрах от него и настраивая портативный интерфейс, чувствует то же самое: его усталость, похожую на тяжёлый, холодный свинец в животе, и его упрямую, до абсурда выверенную решимость.

— Канал стабилен? — спросил он, не оборачиваясь. Слова были лишними — он чувствовал её внимание, как лёгкое давление в височной области. Но протоколы существовали не просто так. Они были якорем в этой новой, размытой реальности, где границы между «я» и «другой» стали полупроницаемыми.

— Шумит, как сумасшедший прайд в брачный период, — отозвалась Вера. Её голос был хрипловатым после вчерашнего, но в нём не было обычной едкости. Была констатация факта. — Но это хороший шум. Живой. Морфий… не спит.

Она провела пальцами, по существу, на своём плече. Морфий сегодня не был аморфным клубком. Его очертания стали чуть чётче, отдалённо напоминая барсука или упитанную куницу. В глубине тёмной шерсти устойчиво светились те самые медные искорки, заимствованные, как теперь понимали оба, у жетона Деда Михаила. Он был тёплым. И молчаливым. Но это была не враждебная тишина, а тишина внимания. Как у кошки, притаившейся у мышиной норы.

— Проверка связи, — сказал Лёша, вползая под стол с паяльником. Его лицо выражало сосредоточенное страдание человека, который уже тридцать часов не спал и сейчас держится только на кофеине и чувстве долга. — «Проводник», ты меня слышишь?

— Как вживую, — кивнул Артём, его пальцы сами собой потянулись к клавиатуре, чтобы внести эту реплику в логи, но он остановил себя. Не сейчас.

— «Резонатор»?

— К сожалению, да, — ответила Вера, даже не поднимая головы от устройства на запястье. — И убери паяльник от синего провода. Там и так наведённая помеха на уровне 0.3 мильберта. Спалишь контур — будешь всю ночь паять заново.

Лёша вылез из-под стола, удивлённо посмотрел на неё, потом на схему, приклеенную скотчем к монитору. — Откуда ты знаешь про синий провод?

— Чувствую, — коротко сказала Вера и отвернулась.

Лёша перевёл взгляд на Артёма, ожидая объяснений. Тот лишь пожал плечами. Объяснять, что после синхронизации они иногда ловят обрывки восприятия друг друга — не слышат мысли, а скорее ощущают фоновый шум намерений, сенсорные отголоски, — было бессмысленно. Это и так звучало как бред. Но работало. И сейчас это было их главным преимуществом.

— Ну ладно, — пробормотал программист, покорно переставил паяльник. — Чёртовы экстрасенсы. Значит, канал работает. Основная нагрузка ляжет на «МЕЧТАтель» и на вас. В 23:45 по-местному, в момент начала официального предновогоднего обращения мэра, мы запускаем протокол «Благодарение». По сути, мы открываем обратный клапан. Колодец начнёт не забирать, а… транслировать. Всё, что уловит Вера через Морфия и усилит через себя, Артём пропустит через ядро системы и выплеснет обратно в Эфир. Но не как сырой, неструктурированный сгусток, а как… структурированный паттерн. Как наше «коллективное спасибо». Или коллективную просьбу. Смотря как посмотреть.

— А если Левин ударит раньше? — спросила Вера, застёгивая пряжку на ремне портативного блока питания. Устройство, размером с пачку сигарет, должно было подпитывать её связь с Морфием, если её собственной энергии не хватит. Выглядело жалко, но, как уверял Лёша, держало заряд на шесть часов непрерывной работы. Надеяться, что шесть часов хватит.

— Тогда, — сказал Артём, глядя на карту энергопотоков над площадью, которая мигала разноцветными точками, — мы импровизируем. Его установка на фабрике — это излучатель направленного действия. Он будет пытаться заглушить естественный резонанс колодца своим сигналом, своим паттерном «сырого хочу». Наша задача — не дать ему это сделать. Наложить наш паттерн поверх его. Создать интерференцию.

— То есть устроить драку двух радиостанций на одной частоте, — резюмировала Вера, щёлкнув последним замочком. — Пока весь город будет загадывать желания, мы с тобой устроим эфирную войну.

— В общих чертах, да.

— Весело, — она ухмыльнулась, но в улыбке не было веселья. Была готовая, острая как бритва решимость. — Ничего, я к дракам привыкла.

Дверь в отдел распахнулась, впустив порцию холодного воздуха и Стаса Воробьёва. На нём был тот же потрёпанный жилет, но сегодня к привычному запаху трубочного табака и старой бумаги добавился устойчивый аромат чего-то крепкого и алкогольного — видимо, «лекарства для нервов», как он сам это называл. Он окинул взглядом их приготовления, кивнул, будто ставил галочку в невидимом чек-листе.

— Время? — спросил он хрипло.

— Шестнадцать тридцать, — ответил Артём.

— Час «Ч» в двадцать три сорок пять, — напомнил Стас, хотя они и так знали это наизусть. — До этого времени вы свободны. Вернее, нет. Вы идете в город. Последний обход контрольных точек. Проверить датчики, которые мы вчера кое-как расставили вокруг площади. Убедиться, что резервные линии связи не перебиты какими-нибудь праздничными гирляндами или пьяными гражданами, решившими забраться на столб. И… посмотрите на него. На город. Просто посмотрите.

— С какой целью? — спросила Вера, натягивая кожаные перчатки с вшитыми контактами. Перчатки жали, но это был необходимый дискомфорт.

— Цель? — Стас усмехнулся, и его усталое лицо на мгновение стало похоже на старую карту, испещрённую морщинами-дорогами. — Чтобы помнить, что защищаете. А то тут, среди схем, протоколов и мигающих лампочек, легко забыть. Это не просто система. Не просто «городская инфраструктура». Это люди. Идиоты, сволочи, наивные мечтатели, зашарпанные жизнью старики, дети, которые ещё верят в деда Мороза… наши. Все, кто сегодня будет стоять на этой площади и ждать чуда. Даже если они сами в это не верят. Они будут ждать. Идите. В восемнадцать ноль-ноль — обратная связь здесь. Удачи. И… постарайтесь не подраться друг с другом по дороге. Энергию поберегите.

Он развернулся и ушёл, оставив после себя тяжёлое, насыщенное молчание, в котором гудели вентиляторы «МЕЧТАтеля» и щёлкали реле.

Артём вздохнул, взял свой планшет, запасную пару аккумуляторов и накинул пальто. Оно было обычным, немодным, тёмно-серым, но в одном из внутренних карманов лежала пачка бланков для экстренных протоколов и маленький, самодельный стабилизатор поля. — Пойдём?

— А куда деваться, — сказала Вера, поправила шарф, закинула сумку через плечо. Морфий на её плече слегка пошевелился, и медные искорки в его глубине вспыхнули чуть ярче.

«Пахнет снегом»,

— прозвучал в воздухе его голос. Тихий, задумчивый, без привычной ехидны.

«И страхом. И надеждой. И глинтвейном. И мокрым асфальтом под колёсами “скорайки”. Обычное дело. Будет что послушать»

.

Они вышли из отдела, прошли по длинному, пустынному коридору, миновали пост охраны, где Дядя Петя, не отрываясь от кроссворда, лишь кивнул им, и оказались на улице. Холод ударил в лицо, свежий, резкий, несущий в себе аромат предпраздничного города.

Улицы Хотейска в последний день года напоминали организм, охваченный лихорадкой. Температура падала, но город горел изнутри — мигающими гирляндами, распродажами в витринах, торопливой суетой прохожих с огромными пакетами и нарядными ёлками на санках. Воздух был густым, почти осязаемым: пар, вырывающийся из-под люков, смешивался с запахом жареных каштанов и сладкой ваты, перебивался резкими нотами выхлопных газов и сладковатым дымком от глинтвейна. Звуки сливались в непрерывный, низкочастотный гул: гудки машин, обрывки музыки из кафе, смех, перебранки, плач детей, далёкий вой сирен. И над всем этим — настойчивый, ритмичный бой барабанов со сцены на площади, где уже началась предновогодняя программа.

Артём и Вера шли бок о бок, но не вместе. Между ними оставалась дистанция в полшага, необходимая, чтобы не касаться друг друга случайно. Прикосновения после синхронизации были… слишком интенсивными. Как будто кожа потеряла защитный слой, и теперь каждое соприкосновение передавало целый пласт ощущений, воспоминаний, эмоциональных отзвуков. Это было полезно для работы. И невыносимо для личного пространства.