Колодец желаний. Исполнение наоборот (СИ) - Тамга Чулпан

— Ну что, стражи порядка и хранители чужих снов, всё на мази? — раздался спокойный, чуть хрипловатый голос сзади.

Дед Михаил сидел на своей привычной скамейке, закутанный в поношенную солдатскую шинель. На коленях у него лежал тот самый трамвайный жетон. Он медленно перебирал его пальцами.

— Пока да, дед Михаил, — ответила Вера, подходя и садясь рядом с ним. — Вы как? Не замёрзли тут?

— Я-то? — старик усмехнулся. — Я с этим колодцем столько зим отстоял, что мой внутренний котёл уже на торфе и воспоминаниях работает. Не замерзну. А вот вы… готовы? Настроились?

— Насколько это возможно, — сказал Артём, оставаясь стоять. Он чувствовал, что если сядет, то может не найти сил подняться.

— «Насколько это возможно» — это правильный ответ, — кивнул Дед Михаил. — Потому что никто и никогда не бывает готов до конца к такому. К настоящему делу. Главное — не забывать, за что дерёшься. За абстракцию драться скучно. А вот за что-то конкретное… — Он поднял жетон, подержал его на ладони. — Вот он, мой якорь. Самое простое желание на свете: безопасный путь. Не для себя лично. Для всех, кто идёт. Чтобы не споткнулись, не сбились. Включая вас двоих. — Он протянул жетон Вере. — Держи. На всякий пожарный.

Вера взяла его. Металл был тёплым от долгого контакта с его ладонью. — Спасибо, дед.

— Не за что. «Это не волшебная палочка», — сказал он серьёзно. — Это просто напоминание. О том, что иногда самое сильное желание — самое тихое. И что магия начинается не с «хочу», а с «пусть». — Он посмотрел на них обоих по очереди. — Идите. Ваше время ещё не пришло, но скоро придёт. А я тут посижу, посмотрю, как народ готовится. Люблю это. Все такие… настоящие в этот момент.

Они попрощались — Вера слегка сжала его руку, Артём кивнул — и пошли дальше, к шуму и свету площади. Артём чувствовал, как жетон в кармане Веры отдаёт лёгким, ровным, спокойным теплом.

Площадь Последнего Звона встретила их настоящей стеной — звуковой, обонятельной, визуальной. Толпа сгущалась ближе к колодцу и сцене. Воздух дрожал от басов, детского смеха, криков продавцов. И над всем этим возвышалась гигантская ёлка, каждый миг меняющая цветовую схему.

Именно здесь, на краю этой человеческой реки, они наткнулись на Дениса «Дыню» Мельникова. Он, как всегда, выглядел как яркое пятно. С упоением раздавал людям из стопки яркие, жёлтые бумажные листки.

— Загадывайте, народ! Пишите самое сокровенное, самое настоящее! — выкрикивал он. — Новогоднее пожелание в коллективный эфир! Абсолютно бесплатно!

— Дыня! — окликнула его Вера, протискиваясь к нему.

Он обернулся, и его лицо расплылось в широкой улыбке. — Вера! Артём! Привет! Вы тоже загадывать будете?

— Скорее проверять, как идёт подготовка, — с лёгкой улыбкой сказал Артём. — Что это за акция?

— Эксперимент! Социальный и магический одновременно! — глаза Дыни горели чистым энтузиазмом. — Я собираю желания людей, но не для того, чтобы бросить в колодец. А просто так. Чтобы потом проанализировать, посмотреть, какие они, настоящие. Искусство, понимаете? Фиксация момента. Снимок городской души.

Вера взяла один листок, прочла вслух: «Хочу, чтобы дочь выздоровела от этой простуды. И чтобы кота перестало рвать шерстью. А то уже все ковры в квартире испортил». Она посмотрела на Дыню. — И ты искренне веришь, что это сработает? Просто так, написать на бумажке?

Дыня пожал плечами. — Ну, магически — наверное, нет. Колодец не прочитает. Но они же написали. Они поделились. Это уже что-то. Это уже связь. Не с колодцем, а друг с другом. Как в старину люди песни пели все вместе у костра — чтобы вместе было. Чтобы знать, что ты не один. Вот и я так. Собираю эти «песни».

Артём почувствовал, как в его сознании отзывается что-то знакомое. «Связь». То самое слово.

— Держи, — сказала Вера, возвращая листок Дыне. — Собирай. Тщательно. Может, в этом вся правда и есть. Не в громкой магии, а в этой тихой связи.

— О! — обрадовался Дыня. — Значит, вы одобряете?

— Мы… признаём важность процедуры фиксации немагических интенций, — с лёгкой иронией сказал Артём, но улыбка тронула уголки его губ. — Удачи с экспериментом. И… будь осторожен. Народ сегодня нервный.

— Не боись! — Дыня махнул рукой. — У меня аура добрая. Идите, не мешайте мне историю творить!

Они оставили его и двинулись дальше, к самой ограде колодца. И здесь, у самого его края, они увидели её. Ту самую Бабулю с котом.

Она была точь-в-точь как в легенде: маленькая, аккуратная старушка в валенках и платке. Рядом, на снегу, сидел её знаменитый потрёпанный рыжий кот на поводке, закутанный в свитерок. Бабуля, не обращая внимания на толпу, достала из сумки засохшую корочку хлеба. Она перекрестилась, шевеля губами, затем метко швырнула корочку в чёрное отверстие колодца. Потом наклонилась, прошептала что-то, такое тихое, что нельзя было разобрать. Выпрямилась, кивнула сама себе, развернулась, чтобы идти.

И в этот момент их взгляды встретились. Бабуля остановилась. Она внимательно посмотрела на Веру, потом на Артёма. Её мутные глаза вдруг показались невероятно проницательными.

— Вы те самые, — сказала она не вопросом, а спокойной констатацией. Голос у неё был тихим, хрустящим, как первый снег. — Которых ждали.

— Какие самые, бабушка? — осторожно спросила Вера, приседая немного.

— Которые будут сегодня драться, — просто сказала Бабуля, как о погоде. — Я чувствую. Воздух дрожит по-другому. Тяжелее. Острее. — Она потянула за поводок, кот нехотя поднялся. — Не мешайте мне, я своё дело сделала. А вы делайте своё. И помните: колодец любит тихие желания. Громкие — они пугаются, прячутся. А тихие… тихие, если их много, они прорастают корнями. Крепко-накрепко держат землю. Чтобы её не унесло.

Она кивнула им ещё раз, коротко, деловито, и пошла прочь, смешавшись с толпой.

— Что она загадывает каждый день, интересно? — наконец произнесла Вера.

— «Чтобы птичкам было хорошо», — сказал Артём. — По крайней мере, так говорит архив. Никто точно не знает. Но её запросы в системе классифицируются как «нулевой эмоциональной ёмкости». Но они всегда исполняются. Потому что они чистые. Без «я». Для других. Для равновесия.

— И это работает, — Вера покачала головой. — Весь этот город… он же один сплошной, живой парадокс. Бюрократическая магия, которая работает на простом, тихом альтруизме. Циничная журналистка с эмоциональным паразитом. Педант-инженер, который верит в силу тихих желаний. — Она медленно повернулась к Артёму, и в её глазах горел холодный, сфокусированный огонь. Но теперь в нём не было отчуждения. — И мы должны всё это защитить. Всю эту дурацкую, нелепую, хрупкую и такую живую жизнь.

— Да, — сказал Артём. Он посмотрел на часы. Без пятнадцати шесть. Пора. — Тогда пошли. Финальный инструктаж. Последние приготовления.

Они развернулись и пошли обратно, к зданию ИИЖ. Артём чувствовал, как каждый шаг отдаётся в его уставшем теле, но также чувствовал и другое — спокойную, железную уверенность. Не ту, что дают правила. Ту, что рождается из понимания, ради чего эти правила нужны.

Вера шла рядом, её плечо иногда касалось его руки в толчее. И каждый раз это касание было не болезненным уколом, а тёплым, живым напоминанием: они не одни.

Обратный путь они проделали почти молча, но это молчание было самым насыщенным диалогом в их жизни. Они несли с собой образы этого дня: Дыню с его наивной верой в связь; Деда Михаила с его якорем-жетоном; Бабулю с её ежедневным актом доброты. И тысячи других лиц. Обычный, суетливый, нелепый, родной Хотейск.

В лифте, поднимаясь на их этаж, Вера сказала, глядя на свои сапоги:

— Знаешь, я всегда считала, что защищать абстракции — глупо. Законы, порядки, системы. Потому что за ними часто ничего нет. Одна пустота.

— А сейчас? — спросил Артём, уже зная ответ.

— А сейчас я понимаю, что за твоими бумажками, за твоими протоколами пункт 14.7, подпункт «б»… есть это. — Она махнула рукой. — Эта сложная, дурацкая, грязная, смешная, безнадёжная и такая живая жизнь. Которая хочет просто быть. Немного лучше, но — быть. Не быть переделанной по чьему-то чудовищному лекалу. А просто быть собой. Со всеми своими котами, которые рвут шерстью, и детьми, которые болеют. И это… это стоит того, чтобы драться.