Колодец желаний. Исполнение наоборот (СИ) - Тамга Чулпан

— Тогда Бог вам в помощь, — пробормотал Стас, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на печаль. — Хотя, кажется, ему тут не место. Всё уже решено.

Он отошёл, дав техникам делать свою работу.

Процедура вшивания интерфейса заняла двадцать три минуты. Артёму пришлось лечь на стол, снять пальто и рубашку. Холодный металл стола впивался в спину. Техники, молчаливые и эффективные, обработали участок кожи ниже левой ключицы анестетиком, который пах ментолом и горечью. Потом приложили «Осколок» — и Артём почувствовал, как холодное стекло будто растворяется, вливается в кожу, становится частью тела. Не было боли. Был глубокий, внутренний холод, пронизывающий до костей. Потом пошли уколы — тончайшие проводники, которые должны были соединить имплант с нервными узлами. Каждый укол отдавался далёким, тупым ударом где-то в основании черепа. Он лежал, глядя в ослепительно белый потолок, и мысленно повторял протокол запуска, как мантру. Пункт за пунктом. Шаг за шагом. Правила. Правила были его якорем.

Рядом Вера сидела на стуле, сжимая в одной руке жетон, а другой гладя Морфия, который медленно перетекал, обвивая её руку от запястья до локтя, становясь похожим на древний, магический доспех. Его медные жилы светились ровным, тёплым светом, и в их глубине иногда пробегали зарницы чужих эмоций — обрывки страха, надежды, ожидания с площади. Она смотрела на Артёма, и её лицо было непроницаемо, но Артём через канал чувствовал её напряжение — туго натянутую струну, готовую лопнуть или зазвучать.

Когда техники закончили, Артём сел. На его груди, под кожей, виднелся лишь небольшой, тёмный прямоугольник, похожий на синяк. Но когда он сосредоточился, то увидел внутренним взором интерфейс — сложную, многослойную панель управления, парящую в темноте. Он мысленно коснулся её — и панель отозвалась вспышкой голубого света. Связь с ядром была установлена. «МЕЧТАтель» где-то далеко взвыл, приветствуя нового, странного оператора.

— Проверка связи, — хрипло сказал Артём.

В наушнике-невидимке, вживлённом в ушной канал, раздался голос Лёши: «Слышу тебя как себя. Канал чист. „Осколок“ показывает стопроцентную интеграцию. Поздравляю, ты теперь киборг».

— Не время для шуток, — сказал Артём, но уголки его губ дёрнулись.

— У меня от стресса такое, — парировал Лёша. — Вера, ты на связи?

— Да, — её голос прозвучал чётко. — Чувствую… покалывание. Как будто рука затекла. Но это не неприятно.

— Это Морфий настраивается на новый режим. Держи жетон крепче. Он твой парашют.

Стас вернулся, держа в руках два термоса. — Перед боем положено. Не алкоголь. Горячий, очень сладкий чай. Для энергии.

Они выпили, обжигаясь. Сахарный сироп ударил в кровь, дал ложное, но необходимое ощущение бодрости.

— В двадцать три сорок пять, когда мэр начнёт свою традиционную трепологию, вы включаетесь, — повторил Стас, хотя они и так знали это наизусть. — Мы будем здесь, на связи. Если что… постараемся помочь. Хотя чем — уже не знаю. Молитесь, если умеете.

Любовь Петровна, до сих пор молча сидевшая в углу с вязанием, подошла. Она поправила Вере воротник, словно собирала в школу, и положила ей в карман два маленьких, засахаренных пряника в форме звёздочек.

— На счастье, — сказала она просто. — По старой традиции. Съедите после. Если будет после.

Они взяли пряники, кивнули. Слова застревали в горле, превращаясь в ком.

Лёша просто поднял большой палец. Его лицо было серым от бессонницы, но глаза горели.

Дядя Петя с своего поста процедил: «Да пошли вы уже. Надоело на вас смотреть».

Это было самое тёплое прощание, на которое он был способен.

23:25. Выход.

Они стояли у чёрного, редко используемого выхода из ИИЖ. Дверь была металлической, обшарпанной, с кодом доступа, который Стас ввёл дрожащими пальцами. За ней — узкий, тёмный коридор, ведущий в подсобку соседнего магазина, а оттуда — на улицу.

— Пошли, — сказала Вера, и её голос прозвучал твёрдо, без дрожи. Но Артём чувствовал, как под этой твёрдостью бурлит океан страха. И своя собственная тревога отвечала ей эхом.

Он кивнул. Дверь открылась, впустив порцию ледяного воздуха, пахнущего снегом, выхлопами и далёким гулким гулом площади.

Они вышли. Дверь захлопнулась за ними с глухим, финальным щелчком.

Улица встретила их кромешной, праздничной тьмой. Не темнотой — тьмой, потому что света было так много, что он слепил, мешая видеть. Огни гирлянд, прожекторов, мигающих рекламных экранов, фар машин — всё сливалось в одно ослепительное марево, в котором силуэты людей казались размытыми, нереальными. Мороз схватил за лицо, за дыхание, но через секунду тело ответило внутренним жаром — адреналиновой лихорадкой.

Они стояли секунду, привыкая. Шум площади накрывал их волной — гул тысяч голосов, музыка со сцены, рёв генераторов, смех, крики, плач детей. Это был звук живого города, собравшегося в одном месте, чтобы вместе переступить порог года. И где-то в этом гуле, как ядовитая нота, уже звучало что-то иное — напряжённое, ждущее, готовое взорваться.

— Канал? — спросил Артём, касаясь пальцами импланта.

В наушнике щёлкнуло. «На связи, — сказал Лёша. — Видим вас на камерах. Двигайтесь к точке. Осторожно».

Они пошли. Не держась за руки, но в полном контакте — плечом к плечу, спиной к спине, чувствуя малейшее движение друг друга, как две части одного механизма. Людской поток нёс их к площади, и они позволили нести себя, экономя силы. Артём чувствовал, как Вера сжимает в кармане жетон, и от этого сжатия по каналу идёт ровная, спокойная вибрация — ритм безопасности. Морфий на её руке был тёплым и плотным, как живая грелка, и его медные прожилки светились ровным светом, освещая путь сквозь толпу.

Путь к колодцу занял десять минут. Десять минут борьбы с людским морем, которое то сжималось, то расступалось, живя своей собственной, сложной жизнью. Артём видел лица — уставшие, весёлые, пьяные, озабоченные, восторженные. Он слышал обрывки разговоров: о подарках, о родне, о деньгах, о политике, о надеждах на будущий год. Он чувствовал запахи — пар от дыхания, алкоголь, духи, жареную еду, мокрую шерсть, снег. И сквозь всё это — растущее, как давление перед грозой, ожидание. Ожидание чуда.

И он, и Вера, через свой канал, ловили краем сознания первые, робкие всплески желаний. Ещё не оформленные, не брошенные в колодец, они уже висели в воздухе, как статическое электричество. «Хочу…», «Хочу…», «Хочу…». Миллионы «хочу», готовые вырваться наружу в полночь.

— Чувствуешь? — тихо спросила Вера, её губы почти касались его уха, чтобы перекричать шум.

— Да, — ответил Артём. — Он уже здесь. Где-то близко. Настраивает инструмент.

Они имели в виду Кирилла. Его присутствие ощущалось не как физическое, а как дыра в эмоциональном фоне площади — место, куда стекались самые тёмные, самые отчаянные, самые ненасытные желания. Как водоворот.

Они добрались до места — точки в пятнадцати метрах от чёрной, отполированной ограды колодца, у подножия старой липы. Дерево, вековой свидетель всех этих новогодних безумств, было увешано гирляндами и лентами, оставленными людьми в надежде на удачу. Его ветви, покрытые инеем, давали хоть какое-то укрытие от прямого взгляда, а корни, выступающие из-под снега, были естественным барьером, за которым можно было спрятаться от самого безумного напора толпы.

— Здесь, — сказал Артём, прислонившись к шершавой коре.

Вера встала рядом, спиной к нему, контролируя пространство за его спиной. Их позы были отработаны ещё во время тренировок в тире ИИЖ — позы для уличного боя, для защиты тыла. Только оружием у них были не пистолеты, а чипы, кристаллы и собственная психика.

Артём провёл финальную проверку связи. «Осколок» отвечал зелёным светом внутреннего интерфейса. Связь с «МЕЧТАтелем» была стабильной, хотя латентность повысилась из-за дистанции и помех. Ядро системы было готово принять команду.

— «Гнездо», я «Проводник», на точке, — сказал он в скрытый микрофон.

— Слышим, «Проводник», — ответил голос Стаса. Он звучал устало, но собранно. — «Резонатор» на месте?