Колодец желаний. Исполнение наоборот (СИ) - Тамга Чулпан

«Ты — Вера Полякова. Ты выдерживала больше. И ты не одна»

.

На балконе Кирилл поднял руку, призывая к тишине. И толпа, как загипнотизированная, постепенно затихла, затаив дыхание. Его власть над ними росла с каждой секундой.

— Но сегодня ночью, — его голос зазвучал как медный колокол, чистый и мощный, — всё может измениться. Сегодня граница между желанием и реальностью тоньше всего. Тоньше паутинки. Сегодня каждый из вас, каждый человек на этой площади, обладает силой. Не иллюзорной, не бумажной. Реальной силой изменить свою жизнь. Не просить, не умолять, не заполнять бланки в трёх экземплярах. А взять. Потому что это ВАШЕ право. Ваше врождённое, неотъемлемое право — хотеть. Мечтать. Творить чудо САМИМ!

Он почти кричал теперь, но крик его был прекрасен, завораживал, опьянял. Люди замерли, впитывая каждое слово. Глаза горели. Лица искажались жадностью, надеждой, обидой, которую он так умело растормошил. Это была толпа, превращающаяся в единый организм, в одну большую, жаждущую волю.

— Я предлагаю вам не просто загадать желание! — Кирилл раскинул руки, будто желая обнять всю толпу, весь город, весь мир. — Я предлагаю вам сделать это ВМЕСТЕ! Все, как один! Чтобы наш общий голос был так громок, чтобы его услышали на небесах! Чтобы наша общая воля была так сильна, чтобы сама реальность дрогнула и подчинилась! Давайте не будем шептать. Давайте не будем писать записочки. Давайте СКАЖЕМ вслух, чего мы хотим! Громко! Чтобы каждый услышал! Чтобы весь город, весь мир узнал — ХОТЕЙСК ХОЧЕТ! И ОН ПОЛУЧИТ!

Восторженный, оглушительный рёв толпы был ему ответом. Люди кричали, плакали, смеялись, обнимались. Это был экстаз. Это было опьянение собственной силой, которую им так долго запрещали. Это был бунт против системы, против правил, против всего, что говорило «нельзя».

Артём видел, как нити желаний становятся толще, ярче, сливаются в один ослепительный, белый поток, бьющий в Кирилла. Тот стоял, впитывая эту энергию, и его фигура на балконе казалась теперь не человеческой, а чем-то большим — фокусом стихии.

— Он почти готов, — прошептал Артём. — Ещё немного — и он выпустит это в Колодец.

— А мы? — мысль Веры была полна отчаяния.

«Мы что, будем просто смотреть?»

— Нет. Мы начнём, когда он начнёт. Но нам нужен сигнал.

Кирилл на балконе снова поднял руку. Толпа затихла, но теперь это была тишина напряжённого ожидания, как перед стартом ракеты.

— Теперь! — его голос прорезал морозный воздух, как лезвие. — Давайте сделаем это вместе! Всем сердцем! Всей душой! Закройте глаза! Представьте себе самое сокровенное, самое важное, самое желанное! Не бойтесь мечтать по-крупному! И в момент, когда часы начнут бить полночь, КРИКНИТЕ ЭТО ВСЛУХ! Кричите своё желание так, чтобы звёзды дрогнули! И пусть вся вселенная услышит нас! Пусть весь мир узнает силу человеческого желания!

Он посмотрел на большие, старинные часы на фасаде ратуши. Стрелки показывали без трёх минут двенадцать.

— Готовьтесь! — крикнул Кирилл, и его голос сорвался на настоящий, неконтролируемый крик восторга. — Сейчас начнётся обратный отсчёт! И с последним ударом… С ПОСЛЕДНИМ УДАРОМ МИР СТАНЕТ НАШИМ! ТАКИМ, КАКИМ МЫ ЕГО ХОТИМ!

На огромном экране над балконом, который обычно показывал рекламу или поздравления, загорелись цифры. Огромные, кроваво-красные, они плыли в чёрной пустоте:

00:01:00

Начался отсчёт.

Пятьдесят девять… пятьдесят восемь…

Артём посмотрел на Веру. Она уже закрыла глаза, её лицо было искажено невероятным усилием. Она слушала. Слушала тот самый «шёпот», который должен был стать их оружием. Но сейчас этот шёпот превращался в рёв. Морфий на её руке вздулся, стал больше, его форма потеряла чёткость, он колыхался, как чёрное пламя, и в его глубине, как искры, вспыхивали и гасли обрывки лиц, эмоций, желаний тысяч людей.

— Пора, — хрипло сказал Артём. Он приложил ладонь к месту, где под кожей был «Осколок». Холодное устройство вдруг стало тёплым, потом горячим, почти обжигающим. Он почувствовал, как что-то щёлкает у него в висках, в затылке, в позвоночнике, и перед внутренним взором развернулась окончательная, боевая панель управления ядром — сложная, многоуровневая, мерцающая голубым и золотым светом.

00:00:45

— Вера, — позвал он, но уже не голосом, а всем своим существом, бросая вызов по тому самому мосту, что связывал их.

«Давай. Открывайся. Пропускай через себя всё. Я буду здесь. Я буду якорем»

.

Она открыла глаза. Они горели медным огнём — отражением жетона, кристалла, Морфия, всей той силы, что копилась в ней. Она кивнула. Её губы дрогнули в подобии улыбки — не весёлой, а принявшей всё.

— Открываю канал, — сказал Артём вслух, и мысленно нажал на невидимую, финальную кнопку.

Мир взорвался.

Не физически. Внутри его черепа. Канал между ними, до этого бывший тихим ручейком понимания, теперь распахнулся настежь, превратился в бурлящий пролив, в Ниагарский водопад сознаний. Он увидел, почувствовал, ОСОЗНАЛ всё, что чувствовала Вера. И это было за гранью человеческого.

Это был не просто шум. Это был ВСЕЛЕНСКИЙ ШУМ. Рёв десятков тысяч голосов, десятков тысяч сердец, десятков тысяч желаний, вырвавшихся наружу после долгого заточения. «Хочу машину!», «Хочу любви!», «Хочу здоровья матери!», «Хочу чтобы он умер!», «Хочу денег!», «Хочу чтобы она меня заметила!», «Хочу уехать!», «Хочу остаться!», «Хочу новую жизнь!», «Хочу чтобы всё было как раньше!», «Хочу-хочу-ХОЧУ!». Миллионы «хочу», сплетённые в один чудовищный, оглушительный, разрывающий душу аккорд. И сквозь этот рёв, как тихие, упрямые родники сквозь грохот водопада, пробивались другие голоса. Не кричащие. Шепчущие. «Пусть детям будет хорошо…», «Чтобы мама не болела…», «Чтобы мир был…», «Чтобы хватило на хлеб и на лекарства…», «Чтобы помириться с сыном…», «Чтобы кот выздоровел…», «Чтобы весна пришла пораньше…». Тихие. Скромные. Лишённые эгоизма. Но их было много. Очень много. Они были не громче, но их было ТАК много, что они составляли фундамент этого гула.

Артём закричал. От боли, от перегрузки, от невозможности вместить всё это в своё сознание. Но его крик потерялся в общем гуле. Рядом Вера тоже кричала, но беззвучно, её тело содрогалось от напряжения, из её носа и ушей пошли тонкие струйки крови. Морфий вздулся на её руке, стал больше, его форма потеряла чёткость, он колыхался, как чёрное, живое пламя, и в нём, как искры, вспыхивали и гасли обрывки лиц, эмоций, желаний — целые жизни проносились в его глубине.

00:00:30

— Держись! — прохрипел Артём, обращаясь и к ней, и к себе. Его голос сорвался.

«Фильтруй! Ищи основное! Ищи то, что объединяет! Не отдельные крики — общий фон!»

«Пытаюсь!»

— её ответ пришёл не голосом, а прямо в сознание, обжигая, как удар током.

«Их слишком много! Я тону! Я не могу… я не…»

«Нет!»

— мысль Артёма была как удар кулаком по столу.

«Ты — мост! Ты — антенна! Ты — Вера Полякова! Ты всегда всё доводила до конца! Направь это через себя! В меня! Я всё обработаю! Я всё разложу по полочкам!»

Он усилием воли, которое стоило ему нечеловеческих усилий, открыл доступ ядра системы к этому безумному потоку. Где-то далеко, в здании ИИЖ, «МЕЧТАтель» взвыл сиреной перегрузки, но выдержал. Артём почувствовал, как через него, как через высоковольтный провод, начинает течь не просто энергия, а сам Эфир — сырой, необработанный, живой, кипящий. Он видел данные, миллионы строк кода желаний, и его разум, натренированный годами на сортировке и классификации, автоматически, на автопилоте, начал их раскладывать по полочкам, искать паттерны, связи, противоречия, общие знаменатели.

И он увидел. Увидел то, что искал. То, о чём говорила Любовь Петровна, о чём шептал Дед Михаил.

Это не было одним большим, красивым желанием. Это была… гигантская, живая мозаика. Миллионы мелких, простых, человеческих кусочков. Страх за близких. Надежда на завтра. Усталость от будней. Любовь к этому месту, к этим кривым улочкам, к этому вечно ворчащему, вечно живому, родному городу. Желание не «всё изменить», не «сломать и построить заново». А «чтобы было немного теплее». «Чтобы было немного светлее». «Чтобы было немного легче». Не «по-моему». А «по-нашему». Вместе. Со всеми нашими котами, которые рвут шерстью, и детьми, которые болеют, и ссорами с соседями, и радостями от первой снежинки.