Колодец желаний. Исполнение наоборот (СИ) - Тамга Чулпан

Лифт остановился. Двери открылись, впустив знакомый гул отдела, крики техников, запах олова и кофе.

Артём вышел первым, обернулся к ней. Она стояла в дверях лифта, освещённая жёстким светом ламп, с тёмными кругами под глазами, с растрёпанными волосами, с Морфием на плече. Она выглядела не героиней. Она выглядела просто очень уставшим человеком, который принял решение.

Он протянул ей руку. Не для помощи. Для контакта. Для завершения контура.

— Тогда пошли драться, — сказал он.

Она посмотрела на его руку, потом в его глаза. И положила свою ладонь поверх его. Перчатки смягчили контакт, но импульс прошёл — чистая, ясная волна общей решимости.

— Пошли, — сказала Вера.

«Нарушайте»,

— прошипел где-то в глубине сознания голос Морфия, но теперь в нём слышалась не ехидная, а почти одобрительная нота.

И они пошли навстречу последним приготовлениям, неся с собой не просто план или протокол. А то самое, что должно было стать их оружием, их щитом и их единственным шансом: тихое, упрямое, выстраданное понимание того, что они защищают.

И ради этого можно было нарушить все правила в мире. Даже свои собственные. Особенно пункт 1.1 «Неприкосновенность служебных инструкций».

ГЛАВА 18: ПОЛНОЧНЫЙ ПОХОД

23:00. Отдел контроля материализации.

Последние минуты перед выходом тянулись, как раскалённая смола, застывающая в непригодную для дальнейших манипуляций субстанцию. В воздухе висела тишина, густая и тяжёлая, пропитанная запахом палёного кофе, олова и человеческого страха. Артём стоял посреди хаоса проводов и мониторов, чувствуя, как его собственное сердце бьётся с неестественной, дробной частотой — словно спешило отстучать отпущенный ему лимит ударов. Синхронизация оставила в нём не только канал к Вере, но и странную, почти болезненную ясность восприятия. Он видел не просто помещение, а его энергетический каркас: синие нити проводов, красные всполохи перегретых процессоров, бледное, уставшее свечение людей. И рядом — яркий, колючий, зелёный шар тревоги, который был Верой.

Она сидела на краю стола, закинув ногу на ногу, и с видимым равнодушием разглядывала свой модифицированный жетон. Но Артём чувствовал её истинное состояние: вихрь из страха, ярости, сомнений и той самой упрямой решимости, которая и делала её Верой Поляковой. Морфий обвил её запястье плотным, тёплым кольцом, и его привычная аморфность сменилась чёткой, почти архитектурной структурой — он теперь напоминал браслет из черного дерева с инкрустированными медными жилами, которые пульсировали в такт её дыханию.

В дверях появился Стас Воробьёв. Он нёс в руках не планшеты, а две небольшие коробочки из тёмного, отполированного временем дерева. Они выглядели старше его, старше, возможно, самого ИИЖ.

— Всё, — сказал он, и его голос прозвучал как скрип ржавой двери в пустом подвале. — Больше я вам ничем не могу помочь. Дальше — только вы и то, что у вас в головах. И вот это.

Он поставил коробки на стол, заваленный микросхемами. Все в отделе замерли: Лёша, оторвавшись от паяльника; Галя перестала листать архивные папки; даже вечно ворчливый Дядя Петя из-за своего поста у двери вытянул шею. Все понимали — это точка невозврата.

Стас открыл первую коробку. На бархатной подушке, цвета выцветшей крови, лежал предмет, похожий на осколок льда или тончайший сланец чёрного стекла. Он был матовым, непрозрачным, но в его глубине мерцали тусклые огоньки, словно далёкие звёзды.

— Для тебя, Каменев, — сказал Стас, и в его голосе впервые за все годы работы прозвучало нечто, отдалённо напоминающее уважение. — Портативный интерфейс прямого доступа к ядру. Кодовое название «Осколок». Создан на базе наработок лаборатории пси-исследований, которые были засекречены после инцидента 2003 года. Он вшивается в подкладку пальто, под левую ладонь. Управляется нейроимпульсами, подкорковыми командами и голосовыми ключами низкой тональности. Весь «МЕЧТАтель», вся архитектура Колодца, все фильтры и буферы — у тебя в кармане. На тридцать минут. Потом нейронная обратная связь спалит твою нервную систему, а сам чип расплавится, превратившись в комок шлака. В лучшем случае.

Артём медленно протянул руку, взял устройство. Оно было холодным, как лёд, и невесомым, как перо. Но в этой невесомости чувствовалась потенциальная мощь, способная испепелить разум.

— Нагрузка? — спросил он, хотя ответ знал.

— Максимальная, — без обиняков сказал Стас. — Каждая команда будет проходить не через провода, а через синапсы твоего мозга. Ты будешь чувствовать не интерфейс, а саму ткань реальности, которую придётся штопать. Может закружиться голова вплоть до потери ориентации. Может начаться неконтролируемая рвота. Могут возникнуть галлюцинации, временная потеря памяти или личности. Шансы выйти из этого целым и невредимым — примерно, как у снежинки в аду. — Он пристально посмотрел на Артёма. — Ты можешь отказаться. Прямо сейчас. Я найду кого-то другого. Не такого квалифицированного, но...

— Некого, — перебил Артём. Его голос прозвучал ровно, почти механически. — И некогда. И не надо. Показывайте, как пришивать.

Стас кивнул, без эмоций, и сделал знак техникам. Два человека в белых халатах, лица которых были скрыты масками, подошли с инструментами, похожими на гибрид швейной машинки и нейрохирургического скальпеля.

Вторая коробка открылась с тихим щелчком. Внутри не было техники. На бархате лежали два предмета. Первый — трамвайный жетон Деда Михаила, но теперь он был оплетён тончайшей серебряной проволокой, образующей сложный, дрожащий узор, напоминающий то ли схему метро, то ли нейронную сеть. Второй — маленький, размером с ноготь, кристалл тускло-медного цвета, внутри которого пульсировал свет, словно крошечное, неторопливое сердце.

— Для тебя, Полякова, — Стас повернулся к Вере. — Жетон — якорь. Не просто символ. Он настроен на твой эмоциональный отпечаток после синхронизации. Держи его в кулаке. Он будет держать тебя в реальности, когда Эфир начнёт бурлить и рвать границы сознания. Кристалл — фокусировщик и усилитель. Он подключён напрямую к твоему импланту. Всё, что поймает Морфий, будет проходить через него, через тебя — в Каменева. Чище, без помех. Ты становишься живым фильтром. И живым трансформатором. Твоя задача — не просто слушать шум. Ты должна превратить его в музыку. В паттерн, который сможет понять ядро.

Вера взяла жетон. Металл, тёплый от бархата, отдавал в ладонь спокойной, уверенной вибрацией. Кристалл был холодным, но эта холодность была обнадёживающей, как прикосновение стали.

— Риски? — спросила она, глядя Стасу прямо в глаза. Её взгляд был острым, как всегда, но теперь в нём не было вызова. Был холодный, профессиональный интерес.

— Те же, что и у него, — кивнул Стас в сторону Артёма. — Эмоциональный и псионический перегруз. Морфий, когда начнёт впитывать не фальшь и боль, а сырую, чистую, нефильтрованную эмоцию тысяч людей, может измениться непредсказуемо. Вырасти до неконтролируемых размеров. Слиться с тобой. Или наоборот — схлопнуться, оставив тебя без защиты и связи с Эфиром. Мы не знаем. Никто никогда не использовал эмоционального паразита в качестве антенны для обратного ритуала. — Он тяжело вздохнул, потер переносицу, оставив на коже сажный след. — И главное. Когда Каменев откроет канал на полную, вы будете связаны не просто пониманием. Вы будете одной цепью, одним контуром. Если один рухнет — потянет за собой другого. Не только психически. Возможно, физически. Кардиостимуляторы синхронизируются. Если сердце одного остановится, второй может получить инфаркт по эмпатической связи. Вы готовы к этому?

Артём и Вера переглянулись. Слов не нужно было. За последние сутки они прошли через боль синхронизации, видели самые тёмные уголки душ друг друга, и это не разъединило, а сплавило их в странное, новое целое. Они были не союзниками. Они были одной системой. И система должна была работать.

— Да, — сказали они хором, и их голоса слились в один, твёрдый звук.