Рейнар молчал.
Но взгляд стал таким тяжёлым, что даже камину, кажется, стоило бы пригнуться.
— Вы уверены? — спросил он.
— Нет, я просто люблю драму перед завтраком. — Алина встряхнула пустую бутылку. — Разумеется, уверена. Спирт не исчезает из лекарской сам собой. Бинты не худеют. Ледяница и чистые смеси не растворяются в воздухе. Кто-то целенаправленно вынимал из лечения всё, что могло спасать, и прятал там, где это служило не людям, а плану.
Тарр уже смотрел на восточную стену комнаты.
— Значит, ищем тайник.
— Нет, — сказала Алина. — Ищем привычку. Склад не устроят посреди спальни. Но к спальне могли вести через удобное место: бельевую, старую кладовую, дровяник, нишу за лестницей. Что здесь рядом?
— За стеной бывшая детская гардеробная, — сразу ответил Тарр. — Ниже — коридор к старому прачечному подъёму. Ещё дальше — закрытая комната под зимние запасы. Её давно не открывали.
Алина резко повернула голову.
— Кто сказал “давно”?
— По книгам — никому не нужна уже два года.
Она коротко усмехнулась.
— Тогда туда и пойдём.
Потому что ничего нет живее в доме, чем то, что годами числится ненужным.
Они вышли из спальни уже иначе.
Не как люди, увидевшие люльку.
Как охотники, которые, наконец, нашли тропу к логову.
Коридор за восточной спальней был уже. Холоднее. Здесь не горели все свечи. Пыль на камнях лежала нетронутее. Но не везде. У поворота к старому прачечному подъёму Алина сразу увидела: по серому полу проходила свежая, почти незаметная дорожка от мокрой подошвы или волочёного мешка.
— Здесь таскали тяжёлое, — сказала она.
Тарр присел, коснулся следа.
— Не солдатский сапог. Уже. И не один раз.
— Кто ходит сюда с мешками? — спросила Алина.
— Либо бельевая, либо кладовщики.
— Либо те, кто хочет, чтобы мы так думали.
Они дошли до двери в закрытую комнату под зимние запасы.
Старая. Обитая железом. На первый взгляд — запертая давно и прочно.
Но Алина сразу увидела то, что выдало бы любой холодильник, любую операционную, любой аптечный шкаф в её прежнем мире: пыль вокруг скважины была темнее, словно её трогали чаще. И металл на ручке бликовал неравномерно.
— Открывали, — сказала она.
Тарр уже подал связку ключей, снятых у Дорны и из северной канцелярии. Первый не подошёл. Второй тоже. Третий вошёл мягко, почти ласково.
Щелчок.
Рейнар сам взялся за ручку.
— Отойдите, — сказал он.
Алина не отступила достаточно далеко. И он, конечно, заметил.
— Это относится и к вам.
— Я поняла. Просто не подчинилась.
Уголок его рта дёрнулся. Совсем неуместно.
Потом он рывком открыл дверь.
Запах ударил мгновенно.
Сухой. Травяной. Лекарский. Спиртовой.
Не подвала с картошкой.
Не кладовой с гнилью.
Склада.
Тайного, но ухоженного.
Тарр выругался первым.
Алина — только мысленно. Потому что увиденное было даже лучше, чем она ожидала. А значит — хуже.
Полки вдоль трёх стен. На них рядами стояли бутылки со спиртом и настойками, мешки с чистым льном, свёртки бинтов, корзины с сушёными травами, коробки с иглами, промасленные полотна, мыло, свечи, чистые тряпицы для перевязок, стеклянные банки, пустые флаконы, медные ковши, мешочки с солью, даже две ступки — одна большая, одна малая.
И всё это — не в лазарете.
Не у неё под рукой.
Не у больных.
Здесь.
Спрятанное.
Прибережённое.
Откуда-то из глубины памяти чужого тела поднялась волна той старой, безнадёжной ярости, которая, наверное, жила в Аделаиде, когда ей не давали даже простых средств для выживания. Но Алине было хуже. Она слишком хорошо знала цену каждому рулону бинта, каждой бутылке чистого спирта, каждой банке обеззараживающей дряни, когда рядом идут гной, жар и люди, которых можно вытащить, если успеть.
— Ублюдки, — тихо сказала она.
Именно так. Без красивости.
Рейнар вошёл первым. Оглядел полки так, будто каждая баночка была личным оскорблением.
— Это всё должно было быть в лекарской? — спросил Тарр.
— И в лазарете, — ответила Алина. — И на перевязках. И на столе у тех, кто рвал солдат с того света, пока кто-то тут копил спирт для тайных люлек и новой хозяйки.
Она пошла вдоль полок быстро, почти жадно.
Проверяла печати. Даты. Запахи. Качество ткани.
Бинты хорошие. Не праздничный лён — именно перевязочный. Плотно свернуты, чистые. Спирт почти идеальный. Ледяница — три мешка. Каменная рябь. Горькая мята. Корень от горячки. Даже порошок для остановки крови.
— Здесь не просто прятали лишнее, — сказала она. — Это система. Они знали, что нужно лечению. И вынимали именно это.
Тарр мрачно выдохнул:
— Чтобы в крепости всё время чего-то не хватало.
— Чтобы люди умирали чаще, — поправила Алина. — Или выздоравливали медленнее. Или зависели от милости тех, у кого есть доступ. — Она обернулась к Рейнару. — Это не воровство ради наживы. Это управление через дефицит.
Вот теперь он посмотрел на неё так, что даже в холодной кладовой стало тесно.
Потому что понял.
Не только о траве и бинтах.
О власти.
О том, как долго его домом управляли не открытым приказом, а нехваткой — в еде, в лечении, в уходе, в правде.
Алина остановилась у дальнего угла.
Там стоял низкий шкафчик, запертый отдельно. Меньше, аккуратнее, с новой латунной скважиной.
— Здесь, — тихо сказала она.
Тарр уже подал очередной ключ. Не подошёл.
Второй — тоже.
Третий щёлкнул.
Дверца открылась.
Внутри лежали не бинты.
Письма.
Небольшая тетрадь.
И кожаный мешочек с монетами.
— Конечно, — пробормотала Алина. — Если уж устраивать тайный склад, то с бухгалтерией.
Рейнар взял тетрадь.
Перелистнул.
Лицо у него не изменилось.
Значит, там очень плохо.
— Что? — спросила она.
Он протянул тетрадь.
Страницы были исписаны аккуратной рукой. Не Хельмы. Не Дорны. Другой. Более округлой. Женской. И каждая запись была страшна именно своей будничностью.
“Из лекарской взять четыре рулона льна — списать как испорченные мышами.”
“Спирт перевести через буфетную утрату.”
“Три мешка ледяницы — не отдавать в лазарет без особого приказа.”
“Чистый бинт оставить на восточное, раненым выдать грубый.”
“Мыло лекарское — половину в склад, половину в хозяйство через бельевую.”
А ниже — имена. Даты. И отметки об оплате.
Деньги получали за то, что не давали раненым бинты.
За то, что прятали мыло.
За то, что оставляли чистый спирт на стороне.
Алина почувствовала, как её начинает почти трясти.
Не от страха.
От того особого, чёрного врачебного бешенства, которое приходит, когда понимаешь: чья-то смерть была не случайностью и не войной. Просто кому-то было выгоднее держать лекарство за замком.
— Поэтому у Лорна всё так гнило, — тихо сказала она. — Поэтому в лазарете серые тряпки. Поэтому мне всё время не хватало элементарного. Они не просто вредили мне. Они вредили всем.
— Да, — сказал Рейнар.
Но на этот раз его “да” было совсем другим.
Не спокойным.
Хриплым от сдерживаемой ярости.
Тарр уже забрал мешочек с монетами.
Развязал.
Внутри помимо серебра лежали три кольца с печатями. Маленькие. Не для ношения — для бумаги.
На одном — знак северной канцелярии.
На втором — личная метка буфетной распорядительницы.
На третьем — едва заметный узор в виде волны и шипа, которого Алина не знала.
Рейнар знал.
Это было видно мгновенно.
— Чья? — спросила она.
Он не ответил сразу.
Сжал маленькую печать в пальцах так, что костяшки побелели.
— Столичный дом Лерран, — произнёс он наконец. — Люди, которые сидят близко к тем, кто сейчас роет под меня через Совет.
