Наследник.
Новая хозяйка.
Повитуха.
И теперь — люлька.
Проклятье.
Кто-то очень хотел превратить её жизнь в тщательно оформленный капкан.
Рейнар шёл рядом теперь уже без полшага позади. Почти плечом к плечу. И от этого коридор казался уже, а тишина — плотнее.
— Вы думаете о письме, — сказал он негромко.
Не вопрос. Замечание.
— Я думаю о том, что никто не ставит новую люльку посреди пустой спальни просто так, — отозвалась Алина. — Если её выставили, значит, хотели, чтобы мы увидели именно её первой.
— Или чтобы увидели не только её.
Она повернула голову.
Да.
Вот это было ближе к её мысли.
Слишком многое в доме уже строилось не вокруг одного предмета, а вокруг нужного впечатления.
Поднос с запиской.
Гостиная с нужными травами.
Шкатулка Хельмы.
Запрос повитухи.
Восточное крыло.
Всё было не просто скрыто.
Всё было расположено так, чтобы однажды правильно “вскрыться”.
И вот это делало происходящее особенно мерзким.
— Вы тоже начали думать как врач, — сказала она.
Уголок его рта дрогнул.
— Не льстите себе.
— Я не льщу. Я жалуюсь.
На этот раз он не ответил.
Только посмотрел на неё так, что по спине снова прошёл тот самый предательский жар, который в последние дни появлялся всё чаще именно тогда, когда следовало бы думать совсем о другом.
К счастью, восточное крыло оказалось уже близко.
Стража у зимней спальни стояла плотно. Двое у двери, один у окна на наружной галерее, ещё один на повороте коридора. Хорошо. Очень.
Тарр первым толкнул тяжёлую створку.
Комната встретила их теплом, дорогим воском и неправдой.
Сразу.
Не по одному предмету.
По сочетанию.
Зимняя спальня была подготовлена слишком старательно. Новые шторы. Свежие подушки. Постель — не просто застеленная, а обжитая в той театральной мере, в какой её обживают комнаты, где никто не спит, но очень хочет показать обратное. На столике — кувшин с водой, две чашки, блюдо с засахаренными фруктами, настой в маленьком фарфоровом чайнике. У стены — ширма. У камина — грелка. На сундуке — сложенное тонкое бельё.
И люлька.
Новая. Светлая. С кружевным краем, слишком дорогая для случайной покупки, слишком броская для тайны. Она стояла не у стены, не в углу, а почти в центре комнаты, наискось к окну, как ставят вещи, которыми хотят любоваться.
А на маленьком столике рядом и правда лежало письмо.
Алина подошла первой.
Не к письму.
К люльке.
Провела пальцами по отполированному борту. Дерево тёплое. Лак свежий. Металлические крепления новые, без пыли. На ручке — едва уловимый след муки или мела. Значит, тащили недавно. И, возможно, через склад или мастерскую, где это белое легко липнет к коже.
Внутри лежала вышитая пелёнка.
Тоже новая.
Слишком белая для дома, где всё остальное давно живёт в сером.
— Они не просто готовили комнату, — тихо сказала Алина. — Они репетировали будущее.
— Для кого? — мрачно спросил Тарр.
— Вот это мы и выясним.
Она взяла письмо.
Развернула.
Почерк был женский. Аккуратный. Слишком старательный, будто автор не писал от сердца, а выписывал чужую роль.
“Матери наследника дома Вэрн.
Комнаты готовы. Повитуха предупреждена. Всё будет устроено достойно вашего положения, когда дом наконец получит то, чего был лишён слишком долго. Не бойтесь: слабые уходят, чтобы сильные дали дому продолжение.”
Алина дочитала до конца.
Не сразу поняла, что держит бумагу слишком крепко.
Слабые уходят.
Какая прелесть.
И какая прозрачная мерзость.
Не письмо даже.
Тост над чужой могилой.
Рейнар взял лист из её пальцев, прочёл, и лицо у него стало таким, каким оно бывало только в двух случаях: либо перед боем, либо перед казнью.
— Достойно, — тихо сказал он. — Очень.
— Не рвите, — резко предупредила Алина. — Мне нужен почерк. Чернила. Бумага. И всё, что на ней останется, кроме вашей ярости.
Он поднял на неё глаза.
В них на секунду мелькнуло что-то опасно похожее на удовлетворение.
Не от письма. Конечно нет.
От того, что она в такой момент всё ещё думает не как жертва, а как тот, кто ищет след.
— Хорошо, — сказал он.
Тарр уже обходил комнату по периметру.
— Окно не вскрывали. Следов борьбы нет. На кровати не лежали. В камине жгли мало. Только для вида.
— Именно, — отозвалась Алина.
Она подошла к столу с фруктами и настоем. Понюхала чайник. Малиновый лист. Анис. Лёгкая сладость. Безвредно на первый взгляд. Но уже одно то, что его приготовили как будто для беременной женщины, было само по себе частью спектакля.
— Это делали не для уюта, — сказала она. — Это делали для истории. Чтобы любой, кто войдёт, сразу понял: здесь ждут ребёнка. Не просто женщину.
— И чтобы потом можно было сказать, будто всё давно готовилось именно для вас, — добавил Рейнар.
Она посмотрела на него.
Да.
И это тоже.
Если бы кто-то захотел в нужный момент представить её истеричной, скрытной, тайно мечтающей о наследнике, окружившей себя повитухой и женскими приготовлениями, — вот готовая сцена. Хоть сейчас веди свидетелей.
Алина медленно обернулась, ещё раз оглядывая комнату.
Люлька.
Пелёнка.
Настой.
Грелка.
Две чашки.
Две.
Она замерла.
Не одна.
Две.
Потом резко подошла к столику, подняла одну чашку, вторую. На ободке первой — едва заметный след губной помады? Нет, не помады — розоватого настоя или ягодного сока. На второй — ничего. Только тонкая пыльца муки на ручке, как у люльки.
— Что? — сразу спросил Рейнар.
— Здесь не просто готовили комнату. Сюда кто-то заходил недавно. Женщина — пила из этой чашки. Мужчина или слуга — брал вторую, но не пил. И ещё… — она наклонилась к подоконнику, — пыль сметена неравномерно. Смотрите.
Тарр подошёл ближе.
На белёсой полосе у окна ясно читались два движения: одно — лёгкое, как от пальцев или рукава, другое — тяжёлое, оставленное коробом или ящиком.
— Люльку ставили уже после уборки, — сказала Алина. — И письмо положили последним. Чтобы не успело припылиться.
— То есть нас сюда привели почти по горячему следу, — тихо произнёс Рейнар.
— Да.
И вот это ей не нравилось сильнее всего.
Слишком вовремя.
Слишком аккуратно.
Слишком как будто кто-то наверху уже ждал именно их и именно сейчас.
Она прошла к ширме.
За ней нашёлся небольшой сундук. Пустой.
Не совсем.
На дне лежал кусок плотной промасленной ткани и маленькая стеклянная бутылка.
Пустая.
Но пахнущая слишком хорошо знакомо.
Алина открыла, вдохнула и тут же выпрямилась.
— Спирт.
Тарр нахмурился:
— Обычный?
— Почти. — Она потрясла бутылку над светом. На дне ещё блеснула прозрачная капля. — Очень чистый. Не кухонный. Не для вина. Почти лекарский.
Рейнар подошёл ближе.
— Это важно?
Алина медленно повернулась к нему.
— Для крепости, в которой мне всё время не хватает спирта на перевязки, а раны мыть приходится почти водой с молитвой? Да, милорд. Это очень важно.
И вот тут комната изменилась ещё раз.
Линия наследника, восточного крыла и новой хозяйки вдруг срослась с другой.
С бинтами.
Травами.
Лазаретом.
Отсутствием нужного.
— Тайный склад, — сказала Алина почти шёпотом.
— Что? — спросил Тарр.
— Не здесь. Но рядом. Или это перевалочная комната. Смотрите сами: если в восточное крыло тайно носят повитушечные вещи, бельё, спирт и травы, значит, кто-то держит запас вне официальных книг. Не для одной люльки. Для чего-то большего. — Она огляделась ещё раз. — И этот кто-то уже давно вредил лечению в крепости, потому что всё, чего мне не хватало для лазарета, где-то оседало.
