Добыча лорда Эндрю Грегори (СИ) - Ром Полина

«Божечки! Этот же тот самый священник, что проводил обряд венчания! Тогда его привезли из города… Но мы же с ним виделись только один раз!»

Между тем отец Калеб возложил руку на увесистый том Святого Писания, поднесённый ему каким-то церковным служкой, и публично подтвердил, что за все эти месяцы, начиная с момента бракосочетания, я ни разу не посетила храм Божий и не обращалась к нему ни с какими вопросами.

— За эти месяцы, отец Калеб, была ли миледи Сандра у исповеди?

— Нет, ваше преосвященство, ни разу!

— Что ж, отец Калеб, вы можете сесть. Братия мои! — обратился кардинал к судьям, сделав значительную паузу для усиления эффекта. — Братия! Это ли не знак того, что душа баронессы глуха к Слову Божьему и погрязла во грехе?!

«Вот оно что! Но ведь это враньё! Один раз я всё-таки была в церкви, хотя… Хотя отца Калеба там не видела. Зато меня сопровождала Линда, и она может подтвердить!»

— Ваше преосвященство, как хозяйка замка я имела не так много времени для посещения храма Божьего, но я была там, и это может подтвердить одна из моих горничных.

Кардинал гневно глянул на меня и веско приказал:

— Миледи Сандра, я запрещаю вам вмешиваться в процесс!

— Но…

— Запрещаю! После того, как вам предъявили обвинения, говорить могут только приглашённые нами свидетели. Когда мы закончим опрашивать всех, тогда вы и получите слово и возможность если уж не оправдаться, то хотя бы публично покаяться!

«Похоже, этот козлина уже вынес мысленно мне приговор и изо всех сил будет тянуть своих коллег к нужному решению. А ещё… А ещё мне сильно не нравится улыбка миледи Блаунт и то, что Линды я в толпе слуг просто не вижу».

Зато я отчетливо видела, как хмурится сидящий на скамье для знати сэр Дилан и как миледи, молитвенно сложив руки и склонив голову, делает вид, что шепчет молитву, пряча улыбку.

Дальше возникло что-то вроде конвейера. Кардинал вызывал по лежащему перед ним списку горничных, лакеев, поваров и даже мастериц. Каждый из слуг возлагал руку на Библию и клялся говорить чистую правду, открыв свою душу Господу, и затем буквально терялся перед рядом мелких и бессмысленных вопросов.

Больше всего это судилище напоминало обыкновенный фарс. Кроме отца Калеба, допрашивали слуг, которые, не слишком понимая, что говорят, всё же в целом подтверждали идею о том, что я тратила слишком мало времени для спасения своей грешной души: не молилась с утра до вечера, не жертвовала на храмы, не всегда соблюдала постные дни и так далее.

О том, что я ездила помолиться в монастырь Святой Екатерины Исцелительницы, никто даже не упомянул. Слуги — скорее всего, потому что терялись перед сборищем важных персон, а эти важные персоны задавали вопросы так аккуратно, что моя длительная поездка в монастырь даже не возникла в разговорах.

Все эти доводы были не слишком серьёзны, и я уже думала, что судилище закончится пшиком, как только мне дадут слово, но самое «вкусное» кардинал приберёг напоследок. Когда бессмысленные допросы лакеев и поварих закончились, его преосвященство провозгласил:

— Миледи Блаунт! Прошу вас.

«Вот с-с-сука! Дождалась таки момента!», — больше всего меня бесило, что, в отличие от слуг, старающихся держаться чуть в стороне от меня, миледи встала на расстоянии метра и гордо выпрямилась, демонстрируя и свой роскошный наряд, и тщательно уложенную причёску и всем своим видом давая понять, что я ей не ровня.

То, что беседа с кардиналом была отрепетирована заранее, не вызывало у меня и капли сомнений: миледи отвечала спокойно, с большим достоинством, и каждый ответ явно был подготовлен заранее. К тому моменту, как эта тварь на весь зал объявила, что я — незаконнорожденная, публика была достаточно подготовлена для того, чтобы дружно ахнуть и посмотреть на меня с осуждением.

На их глазах сейчас разворачивался грамотно спланированный фарс: стояла величественная и гордая миледи Блаунт, наряженная как и подобает хозяйке замка, и рядом грязным пятном смотрелась я: чумазая, вонючая, одетая как нищенка и обвиняемая в тяжком преступлении. И, судя по вздоху на скамьях для дворян, слова миледи достигли своей цели. Каждый смотрящий на нас и имеющий возможность сравнить двух женщин понимал, кто из нас настоящая голубая кровь, а кто — ужасная ошибка природы и дитя беззакония.

А миледи между тем повествовала суду о том, как её муж нарушил благословение Божие и вместо того, чтобы плодиться и размножаться с собственной женой, обрюхатил какую-то грязную девку. При этом имя матери Магарет вслух не прозвучало, и у слушателей сложилось чёткое впечатление, что какая-то уличная девка свела с ума почтенного барона; не иначе как колдовством.

— До этого мой покойный Генри был именно тем мужем, о котором в тайне молится каждая девушка! Но после того, как эта мерзавка соблазнила его, он как будто сошёл с ума! Я не помню ни одного дня в своей жизни, который не был бы заполнен слезами и унижением… — она сделала глубокую паузу, а затем, указав на меня пальцем, завершила свою речь: — Это дитя порока приносит ссоры и ненависть везде и всюду, где появляется. Только тёмным ведовством я могу объяснить то, что мой покойный муж так и не вырвался из-под её влияния. И нет ничего удивительного в том, что её ненависть, — опасливый взгляд в мою сторону, — переросла в преступление! Это она, ваше преосвященство, завела в замке богопротивный ритуал и притащила сюда ту самую травницу. Не знаю, кто на кого влиял сильнее, но эти две чёрные души нашли друг друга! Я молю суд признать их опасными для детей божиих и избавить замок «Лисья нора» от их присутствия!

В зале стояла глубокая тишина, миледи слегка повернулась боком, демонстрируя сидящим на скамьях соседям одиноко сбегающую по щеке слезинку, и застыла, гордо выпрямив спину: хрупкая, но стойкая женщина, не сломавшаяся под давлением тёмных сил.

Если бы я смотрела исторический фильм, наверно, я бы с восторгом наблюдала актёрскую игру. Но, увы, эта актёрская игра прямиком толкала меня в лапы священников. Я понятия не имела, зачем кардиналу поддерживать миледи Блаунт, но совершенно точно понимала: своим существованием я чем-то мешаю этой парочке.

Публика же вокруг начала приходить в себя, и со стороны скамеек послышались первые шепотки: мужья с жёнами и соседями обменивались своими мнениями по поводу процесса. И в это время тишину прорезал звонкий юношеский голос:

— Миледи Блаунт клевещет!

Переполох случился знатный, и, скорее всего, закончился бы тем, что на мальчишку наложили бы епитимью и заставили бы пару месяцев жить на хлебе и воде, а может быть, и чем-то похуже, но тут решительно вмешался сэр Дилан.

Это выглядело скандально и почти базарно, больше всех возмущался монсеньор Ле Гранд: хотя его до сих пор не допрашивали, но он явно ждал своей очереди. Поддержку кардиналу оказывал и епископ Фарренский, а вот остальные судьи, к моему удивлению, хранили нейтралитет, и потому Роберта, сына Агаты, всё же поставили перед высоким столом.

В этот раз сэр Дилан не стал возвращаться на свое место, а остался стоять за спиной мальчишки, явно оказывая ему моральную поддержку.

Его преосвященство кардинал Уолтер был сильно недоволен, но сменил свой гнев на благостное выражение лица и приступил к допросу:

— Назови своё имя, отрок, чтобы все понимали, кто свидетельствует в пользу этой женщины.

Это был именно тот момент, когда в своих речах и вопросах кардинал «лишил» меня титула миледи и попытался назвать «этой женщиной». Роберт даже не успел открыть рот, как вмешался сэр Дилан:

— Ваше высокопреосвященство, пока святой суд не вынес общее решение о виновности миледи Сандры, к ней нужно обращаться со всем возможным почтением. Не забывайте, что миледи Сандра Грегори получила эту фамилию и даже мужа из рук самого короля.

И вот тут, к моему удивлению, то ли у епископа Фарренского не выдержали нервы, то ли случилось что-то, задевшее его личные симпатии, но он ввязался в длительный и громкий спор по поводу законности этого брака. В основном он упирал на то, что его величество Генрих на тот момент, как и сейчас, ещё не был коронован и не имел права ни дарить этот замок, ни одобрять мой брак.