Знахарь. Трилогия (СИ) - Шимуро Павел

– И?

– Соскользнул.

Межфаланговый вывих. Я взялся за палец, второй рукой за кисть. Мальчишка напрягся.

– Сейчас будет неприятно.

Короткое движение, щелчок, крик, тишина. Палец встал на место. Мальчишка вытаращил глаза, покрутил рукой – пальцы двигались.

– Два дня не дёргай.

Он убежал раньше, чем я договорил. Через три минуты уже мелькал за оградой, здоровой рукой цепляясь за нижнюю ветку.

Жена охотника Дена – тихая, невысокая, глаза в землю. Руку протянула не сразу, пришлось попросить дважды. Ожог на предплечье – кипяток из горшка. Пятно с ладонь, кожа покрасневшая, без пузырей. Первая степень.

– Когда?

– Позавчера.

– Чем мазала?

– Ничем. Думала, пройдёт.

Промыл холодной водой, наложил тонкий слой Мха, перевязал. Она поблагодарила шёпотом так тихо, что я скорее прочитал по губам. И ушла, не подняв головы.

Горт стоял рядом, привалившись к перилам. Когда женщина скрылась за поворотом, он сказал:

– Она Дена боится. Он не бьёт, но орёт, что стены ходуном. Мамка говорит, у него горло вместо кулаков.

Я запомнил.

Старуха пришла последней из тех, кто пришёл «просто так». Сидела на камне всё время приёма, наблюдала – ничего не просила. Когда я закончил с ожогом, встала, подошла, заглянула мне в лицо.

– Ты молодой, – сказала она. – Наро был старый – старым верят, а тебе ещё доказывать.

И ушла.

Я смотрел ей вслед. Она права.

Корявого оставил напоследок намеренно. Его кашель я слышал всё утро – глубокий, мокрый, с присвистом на выдохе. Такой кашель не бывает от простуды.

Он сел на табуретку тяжело, по‑стариковски. Кашлянул в тряпку. Я взял её, посмотрел на свет – не кровь, а окисленная мокрота. Хронический процесс.

– Рубаху скинь.

Он стянул через голову. Худые рёбра, впалая грудь, кожа серая, сухая. Я простучал рёбра – справа звонко, ясно. Слева внизу довольно глухо. Прижал ухо к спине: справа чисто, слева хрипы на выдохе – мелкие, потрескивающие, как если бы давил пузырчатую плёнку между пальцами.

[Лёгкие: хронический воспалительный процесс, нижняя доля левого лёгкого]

[Стадия: компенсированная (организм справляется, резервы ограничены)]

[Прогноз без лечения: декомпенсация через 4–6 недель]

[Рекомендация: противовоспалительный отвар (Горький Лист + Кровяной Мох)]

Горький Лист – Наро использовал его в трёх рецептах. Растёт у ручья, говорил Горт. Ручей закрыт.

– Кашель не пройдёт сам, – я сказал. – Тебе нужен отвар, которого у меня пока нет. Приходи через четыре дня – к тому времени разберусь.

Дед смотрел на меня. Выцветшие глаза в сетке красных прожилок. Так смотрят люди, которые слышали много обещаний и давно перестали в них верить.

– Наро тоже всё обещал, – он поднялся, натянул рубаху. – Разберусь, мол. А потом лёг и помер.

Кашлянул, сплюнул в тряпку и ушёл.

Я сидел на табуретке, пока последний звук шагов не растаял на тропе. Семь пациентов за утро. Две перевязки, один вправленный палец, два компресса, одна рекомендация «не чесать» и один диагноз, который не мог лечить, потому что трава растёт за забором, где бродит тварь.

Горт стоял рядом, ковырял ногтём перила.

– Это что, у вас каждый день так будет?

– Не каждый – раз в три дня.

– А Наро каждый день принимал.

– Наро был один. Я тоже один. Но мне нужно и лечить, и выращивать, иначе лечить будет нечем.

Мальчишка помолчал, переваривая, потом сказал:

– А Горький Лист – это который с резными листьями, такими зубчатыми? Наро его собирал, я видел, горсти целые приносил. Только он у ручья растёт. А ручей‑то…

– Знаю.

Полдень навалился жарой. Кристаллы в кронах набрали дневную яркость, и воздух над садом сгустился. Я сел за стол и выложил перед собой то, что осталось, после чего взялся за варку.

Диски Лозы в тёплую воду, перламутровая основа. Экстракт Жнеца вошёл мягко, без конфликта. Эссенция Мха, Пыльца, кровь – последовательность привычная, как лигатура на сосуд: тысячу раз делал, тысяча первый пойдёт на автомате. Руки шли по памяти, голова крутила другое.

Хрипы Корявого. Левое лёгкое, нижняя доля. Четыре недели до декомпенсации.

Антидот сменил цвет – тёмно‑зелёный, маслянистый, без осадка. Я перелил в склянку, заткнул пробкой, обернул тряпкой. Убрал инструменты и вымыл горшок.

Последняя полноценная доза. После неё начнётся другая алхимия – на замене, на полумерах, на том, что вырастет.

У хижины Брана пахло мыльнянкой – кто‑то из соседок принёс или сам Бран раздобыл. Я постучал. Дверь открылась раньше, чем я опустил кулак.

Бран отступил, пропуская. Я увидел то, чего не ожидал.

Чисто – пол подметён, паутина в углу снята, одеяло на кровати расправлено, края заправлены под матрас. У изголовья – кувшин с водой и чистая тряпка, сложенная вчетверо. На тумбочке из перевёрнутого ведра – глиняная миска, чистая.

Бран привёл дом в порядок. Впервые с тех пор, как Алли слегла.

Она лежала на спине, глаза открыты. Взгляд яснее, чем вчера – зрачки нашли меня сразу, когда я подошёл. Прошлись по лицу, остановились. Узнавание? Привыкание. Она видела меня каждый день, и каждый день я вливал ей в рот горькую дрянь. Лицо врача запоминается быстро.

Губы шевельнулись. Голос – хриплый, сиплый, с трудом продавливающий воздух через связки, которые не работали неделю.

– Горт…

– Во дворе. Позвать?

– Нет. – Пауза, глоток воздуха. Потом тише: – Пусть… не видит.

Не хочет, чтобы сын видел её такой – парализованной, беспомощной, с голосом, который ломается на каждом слове. Материнский рефлекс, который работает, даже когда тело лежит бревном.

Я влил антидот под язык привычным движением. Проверил пульс – шестьдесят четыре, ровный, без сбоев. Откинул одеяло с ног. Укол в большой палец левой стопы – дёрнулся. Правая – пока тишина.

– Завтрашний антидот будет слабее, – повернулся к Брану. – Один ингредиент закончился. Заменю другим. Работать будет, но медленнее.

– Понял. Она меня узнала, – сказал Бран. Не вопрос, не просьба о подтверждении – факт. – Утром по имени назвала.

Голос ровный.

Я видел это в Первой городской тысячу раз. Отцы у палат реанимации, лбом к крашеной стене, повторяют «понял», когда им говорят, что ребёнок дышит сам. А потом стоят в коридоре и молча смотрят в стену, пока внутри что‑то, слишком большое для слов, ищет место, чтобы поместиться.

Я вышел. Горт ждал, сидя на порожке.

– Мамка говорила чего?

– Спрашивала про тебя.

Он замер. Губа дёрнулась. Потом шмыгнул носом деловито и громко, и спросил другим голосом, нарочито бодрым:

– В сад идём?

– В сад.

Послеполуденная работа прошла тихо. Полили грядку с Мхом – два кувшина, тонкой струёй. Тень достаточная, перегной влажный. Пересаженные куски выглядели ровно так же, как вчера: ни засохших, ни подросших. Рано – неделя нужна. Корни решают.

Кирену я навестил после сада. Она сидела на крыльце своего дома и левой рукой неловко строгала колышек. Правая лежала на колене, в повязке. Я сменил компресс: отёк спал, кожа прохладнее.

– Лучше? – спросил я, фиксируя свежий Мох.

– Терпимо, но чешется.

– Значит, заживает.

Она покрутила кистью осторожно, проверяя. Поморщилась, но не от боли, а от привычки – руки у неё были инструментами, и ощущение инструмента в ремонте её раздражало больше, чем сама боль.

– Колышки завтра принесу, шесть штук. Доска‑то у тебя, я видала, так стоит, к стенке прислонена. Ты её промаслить не забудь, а то за сезон труха будет.

– Чем маслить?

– Жир оленей или бараний. У Гильды спроси – она всегда лишку натопит, куда девать не знает.

– Спасибо, – сказал я.

Кирена хмыкнула и вернулась к колышку – стружка падала на ступеньку, белая, тонкая, пахнущая свежей древесиной.

Вечер упал быстро. Кристаллы перешли в синий, тени вытянулись, воздух остыл. Я разжёг очаг, подбросил два полена. Достал третий огарок свечи из четырёх. Фитиль занялся неохотно, огонёк дрожал, но держался. Завтра либо искать жир для лампы, либо работать при свете очага.