Таких обычно используют не потому, что они верны. Потому что они дешёвые.
— Тебе обещали деньги? — спросила Алина.
Он кивнул.
— Сколько?
— Серебряный… и ещё сказали, если всё выйдет, возьмут на кухонный двор… без кнута…
Вот.
Почти всё ясно.
Дом кормил не только ядом. Ещё и надеждой на лишний кусок.
— Ты видел, куда ушла женщина? — спросила она.
— Нет… только что у неё на руке было… — он наморщил лоб, стараясь вспомнить, — кольцо. С чёрным камнем. И запах… как от тех сладких капель… только сильнее.
Ледяница.
Опять.
— Уведите, — тихо сказала Алина. — И не калечьте. Пока.
Мальчишку вывели.
Дверь закрылась.
И именно тогда комната снова стала слишком тесной.
Потому что исчезли все лишние люди, оставив главное между ними двумя: недавний приказ, новый след и ту горячую, почти болезненную трещину, которая возникла после дымовой колбы.
Рейнар стоял в нескольких шагах.
Слишком близко для спокойствия.
Слишком далеко для того, что уже успело случиться в теле, а не в мыслях.
— Вы не поедете, — сказал он.
Без вступления.
Без надежды, что она не поймёт, о чём речь.
Алина коротко, почти беззвучно рассмеялась.
Не весело.
— Даже не спросите, собиралась ли я?
— Нет.
— Какая потрясающая вера в мою предсказуемость.
— Это не вера. Опыт.
Она медленно повернулась к окну. За стеклом серел двор, по которому уже тянулись солдаты. Крепость жила. Крепость двигалась. А ей только что ещё раз напомнили: за стены теперь нельзя.
Клетка.
Пусть даже каменная и полная полезной работы, всё равно клетка.
— Если повитуха действительно мертва, там след, — сказала Алина, глядя наружу. — Живой. Свежий. Его нельзя просто отдать вашим людям и надеяться, что они увидят то, что увижу я.
— Мои люди не слепые.
— Нет. Они мужчины, солдаты и стража. Они ищут убийцу, путь отхода и оружие. Я ищу ещё и ложь, бытовой рисунок, запахи, телесные следы, что человеку подали, как уложили, что спрятали под приличием.
— И именно поэтому вы не выйдете.
Алина резко обернулась.
— Опять?
— Да, опять.
— Вы невозможны.
— Зато живы.
Вот это и сорвало остатки её терпения.
Не громко.
Хуже.
По-настоящему.
— Не надо, — сказала она тихо. — Не надо каждый раз бросать мне это в лицо так, будто за сам факт моего дыхания теперь положено платить покорностью.
Рейнар замер.
На одно короткое мгновение в его лице мелькнуло что-то вроде сожаления.
Быстро. Почти незаметно.
Но она уже увидела.
— Я не это имел в виду, — сказал он.
— А звучит именно так.
— А вы слышите только клетку.
— Потому что она у меня уже была.
Сказано.
И слишком поздно, чтобы взять обратно.
Тишина упала между ними резко и тяжело.
Он смотрел на неё так, будто услышал больше, чем она собиралась сказать. Гораздо больше.
Проклятье.
Усталость делала язык опасным.
Алина уже хотела отвернуться, закрыться злостью, перевести всё в работу, как обычно, но Рейнар шагнул ближе.
Один шаг.
Всего один.
И почему-то этого оказалось достаточно, чтобы воздух в комнате изменился.
— У кого? — тихо спросил он.
Она ничего не ответила.
Потому что тут не было правильного ответа. Ни короткого, ни безопасного. Не скажешь же: у прошлого, у чужой жизни, у мужчин, решавших за меня, у обстоятельств, из которых приходится вырывать себя ногтями.
Он подождал.
Не дождался.
— Хорошо, — сказал так же тихо. — Тогда я скажу иначе. Я не пытаюсь посадить вас под замок. Я пытаюсь не позволить им выманить вас туда, где я не успею.
У Алины всё внутри болезненно дёрнулось.
Не от смысла.
От тона.
Слишком честно. Слишком без привычной брони. Так нельзя разговаривать с женщиной, которую пытаешься удержать в рамках разума. Особенно если она и без того устала, зла и чересчур хорошо помнит, как именно он дёрнул её к себе за секунду до удара колбы.
— Вы не можете успеть всюду, — сказала она.
— Значит, я закрою те места, где вас можно достать.
— А я, значит, просто буду сидеть и ждать, пока ваши люди принесут мне половину следов уже затоптанными?
— Вы будете работать здесь.
— Это не ответ.
— Это приказ.
Вот.
Снова.
И именно от этого слова её окончательно обожгло изнутри.
Алина шагнула к нему сама.
Вплотную не дошла. Остановилась в опасной близости.
— Тогда слушайте мой приказ, милорд. Перестаньте говорить со мной так, будто я ваша подчинённая, собака на цепи или вещь, которую можно переставить в безопасный угол.
— Вы не вещь.
— Но решаете всё равно без меня!
— Потому что кто-то из нас двоих обязан думать не только о следе, но и о том, что вас могут больше не вернуть!
Последние слова прозвучали уже не тихо.
И именно поэтому ударили сильнее.
Не вернуть.
Не “ранить”.
Не “спрятать”.
Не вернуть.
Вот где у него настоящая глубина страха.
Алина замерла.
Рейнар тоже, кажется, понял, что сказал слишком много. Гораздо больше, чем собирался.
Но назад уже не было.
Он стоял перед ней — высокий, жёсткий, вымотанный, с больным плечом, с яростью под кожей и с той опасной откровенностью в глазах, которую она последние дни видела всё чаще и которая с каждым разом становилась только хуже.
Потому что к ней можно привыкнуть.
А привыкать нельзя.
Совсем нельзя.
— Вы не имеете права так бояться за меня, — выдохнула Алина прежде, чем успела подумать.
В его лице что-то резко изменилось.
Не мягкость.
Совсем нет.
Скорее последняя тонкая грань сдержанности.
— Уже боюсь, — тихо сказал он.
И вот после этого мир окончательно пошёл не туда.
Потому что одно дело — чувствовать это в его действиях, в хватке на руке, в запретах и охране.
И совсем другое — услышать.
Так.
Прямо.
Без прикрытия.
У Алины сбилось дыхание.
Усталость, злость, бессонная ночь, дым, лихорадка девочки, тайный склад, детские рубашки, люлька, угрозы, приказ мужа — всё это вдруг спрессовалось в одну точку, слишком живую, слишком горячую, слишком близкую к тому, что уже невозможно назвать ненавистью.
Она смотрела на него и понимала, что должна сейчас отступить.
Сказать что-нибудь резкое.
Уйти.
Заставить их обоих снова вспомнить, кто они друг другу по факту, а не по тому, как дрожит воздух между ними.
Но Рейнар тоже не отступил.
И в этом было всё.
Его взгляд опустился на её губы.
Всего на миг.
Но она почувствовала это так, будто он провёл пальцами по коже.
Проклятье.
— Не надо, — сказала Алина.
Очень тихо.
И не поняла сама, к чему именно это относится. К страху. К приказу. К тому, что между ними сейчас уже почти не было места ни для злости, ни для здравого смысла.
Рейнар наклонился чуть ближе.
— К чему? — спросил он низко.
Вот и всё.
Этого уже не должно было быть.
Не здесь. Не так. Не после всего.
Особенно не после всего.
Она должна была отвернуться.
Должна была.
Вместо этого зачем-то осталась стоять.
И это оказалось ответом страшнее любого слова.
Поцелуй не был мягким.
Не мог быть.
Он случился так, словно оба давно уже стояли на краю, а теперь просто сорвались. Не ласка. Не осторожная проба. Удар, в котором было всё сразу — страх, злость, облегчение, голод, слишком долго сдерживаемое напряжение, накопленное в перевязках, ссорах, приказах, спасениях, взглядах через стол и в дыму.
Алина почувствовала вкус горького воздуха, тепла, ярости и его дыхания. Его ладонь легла ей на затылок — крепко, но не больно, удерживая так, будто весь мир сейчас пытался вырвать её обратно, а он не собирался отдавать.
И она ответила.
Вот в этом и была настоящая катастрофа.
