Но теперь уже иначе.
Не огнём.
Пеплом после него.
Они оба знали, что произошло.
Оба знали, что это было ошибкой.
И оба — что ошибка может повториться, стоит им остаться наедине ещё чуть дольше.
Вот это пугало сильнее всего.
— Значит, — тихо сказала Алина, — этого всё-таки не было?
Рейнар подошёл ближе.
Не вплотную.
Но уже достаточно, чтобы голос, которым он ответил, лёг по коже как тёплое лезвие.
— Было.
Пауза.
Тяжёлая. Живая.
— И именно поэтому, — продолжил он, — вы больше не останетесь со мной наедине дольше, чем нужно для дела.
Она уставилась на него.
Почти оскорблённо.
Почти с облегчением.
Почти со страхом.
— Это сейчас прозвучало как наказание или как попытка спасти нас обоих?
— Да.
Вот после этого ей уже действительно хотелось смеяться.
И плакать.
И целовать его снова.
Ужасно.
Совершенно ужасно.
Она отвела взгляд первой.
— Идите к своей карете, милорд. Пока я не решила, что ваш самоконтроль всё-таки переоценён.
Уголок его рта дрогнул.
Опять.
— Уже решил, что он переоценён, — тихо сказал Рейнар. — С того момента, как поцеловал вас.
И вышел прежде, чем она успела придумать, что на это ответить.
Глава 27. Имя убийцы почти найдено
Карета качнулась на первом же повороте так резко, что Алина ударилась плечом о мягкую стенку и тут же возненавидела и дорогу, и закрытое пространство, и собственное тело, слишком хорошо помнившее, что случилось меньше четверти часа назад.
Рейнар сидел напротив.
Слишком близко для чужого мужчины.
Слишком далеко для того, с кем только что случилась ошибка, которую оба пытались назвать именно так, будто от этого она становилась менее настоящей.
Закрытая карета была тёплой, тёмной и почти неприлично тесной. За окном ещё держался серый, колючий вечер. По крыше иногда хлестал мелкий снег. Внутри пахло дорожной кожей, железом, мужским теплом, травами из её сумки и тем остаточным напряжением, которое не смоешь никаким холодом.
Алина сидела прямо, слишком прямо. Пальцы лежали на коленях недвижно, как у хорошей мёртвой леди на портрете.
Только внутри всё было совсем не мёртвым.
Рейнар молчал.
И это было хуже разговора.
Потому что в тишине она слишком ясно слышала: стук колёс, собственное дыхание, боль в его плече, которую он снова пытался спрятать, и вкус его поцелуя, который, как назло, всё ещё не ушёл с губ.
Проклятье.
— Если вы ещё хоть раз посмотрите на меня так, будто собираетесь пожалеть, я выпрыгну на ходу, — сказала она, не выдержав.
Уголок его рта дрогнул.
Очень слабо.
Очень опасно.
— Я не жалею, — ответил он.
— Это должно меня утешить?
— Нет. Это должно избавить вас от глупых мыслей.
— У меня сейчас одна глупая мысль. Что нужно было ехать одной.
— И сразу умереть с комфортом?
Алина резко подняла на него взгляд.
— Вы снова начинаете.
— А вы снова делаете вид, будто бессмертны.
Вот так.
Почти привычно.
Почти безопасно.
И именно поэтому особенно страшно.
Она отвернулась к окну.
За стеклом мелькали чёрные деревья, снежная обочина и редкие огни. Дорога к северному постоялому двору шла через старый мост, а дальше — вдоль оврага и низких хозяйственных построек. Там вполне можно было устроить и засаду, и фальшивые похороны, и исчезновение одной повитухи так, чтобы к утру от неё осталась только история.
Очень удобно.
— Что вы думаете? — спросил Рейнар через минуту.
Алина поняла не сразу.
— О чём?
— О Лавине Кест. О вуали. О том, почему им понадобилось хоронить живую женщину.
Она медленно выдохнула.
Работа.
Хорошо.
Так проще.
— Думаю, — сказала она, — что они уже не пытаются просто убрать неудобных людей. Они начали управлять версиями событий. Живая повитуха слишком опасна. Мёртвая — удобна. Её можно оплакать, похоронить и использовать как приманку. И, — она посмотрела на него, — на это решится не слуга и не случайная стерва из предместья. Это делает тот, кто привык планировать на несколько ходов вперёд.
Рейнар слушал, не двигаясь.
Только взгляд был слишком внимательным.
— И этот кто-то внутри, — добавила Алина. — Не обязательно в вашем кабинете. Но внутри круга, которому доступны ключи, дороги, повитухи, слухи о наследнике и мои привычки.
Он чуть склонил голову.
— Продолжайте.
— Пока у нас была только грязь снизу — буфетная, бельевая, лекарства, уголь, служанки. Теперь есть другое. Подготовка комнаты для “матери наследника”, доступ к повитухе высокого уровня, связь со столицей, влияние на дом Эстор и достаточно наглости, чтобы бросить мне колбу под носом у вашей охраны. Это уже не кухня. Это уровень человека, которого здесь не спрашивают дважды.
Тишина в карете стала плотнее.
Рейнар отвёл взгляд первым.
К окну.
К чёрному стеклу, в котором на миг отразился его профиль.
— Вы кого-то уже почти назвали, — произнёс он тихо.
Не вопросом.
Она почувствовала, как по спине проходит короткий холодок.
Почти назвала, да.
Но именно почти.
Потому что пока всё упиралось в круг, а не в одно лицо.
Слишком мало.
Слишком скользко.
И потому, что имя, которое первым всплывало в голове, было слишком опасно произносить без железа в руках.
— Я почти назвала положение, — ответила Алина. — Не человека.
— Это не одно и то же?
— Иногда положение опаснее. Лицо можно убрать. Место — займёт другого.
Он медленно кивнул.
А потом, неожиданно для неё, сказал:
— Вы правы.
Одно простое признание.
Но оно легло между ними так тяжело, будто карета вдруг стала ещё меньше.
Потому что после поцелуя, после спора, после его приказа и её упрямства слышать это от него было почти интимнее прикосновения.
Проклятье.
Алина опустила взгляд на свою сумку. Проверила на ощупь склянки, ткань, ножницы, бинт, маленький мешочек с солью, мёд, порошок для горячки и настой горькой мяты.
Руки должны были что-то делать.
Иначе начнут помнить лишнее.
— Если Лавину действительно долго травили той же дрянью, что шла через буфетную, — тихо сказала она, — мне нужно будет быстро понять, она просто жертва или соучастница, которую решили убрать слишком поздно.
— Вы думаете, она могла играть на них?
— Я думаю, повитуху высокого уровня не зовут тайком в чужой дом просто так. Она либо увидела больше, чем должна, либо согласилась на что-то, а потом стала опасной. Одно другому не мешает.
Рейнар смотрел на неё слишком спокойно.
Слишком прямо.
— И если она виновата?
Алина подняла глаза.
— Тогда я всё равно сначала вытащу её с того света. А потом вы уже сможете решать, с какого конца начинать допрос.
— У вас странное милосердие.
— У меня профессиональная жадность. Я предпочитаю, чтобы свидетели сначала дышали.
На этот раз он действительно почти улыбнулся.
Почти.
И от этой тени живого на его лице внутри у неё опять что-то опасно дёрнулось.
Карета качнулась на мосту.
Алина ухватилась за ремешок у стены. Рейнар подался вперёд одновременно, будто собирался удержать её прежде, чем она вообще пошатнётся.
И остановился.
Только рука на мгновение зависла в воздухе между ними.
Плохая секунда.
Очень.
Он медленно опустил её обратно на колено.
— Вы всё ещё слишком бледны, — сказал он.
— А вы всё ещё слишком много замечаете.
— Это входит в мою работу.
— Лжёте.
Вот и всё.
Слово вырвалось само.
Тихо.
Почти без злости.
Рейнар не ответил сразу.
И это молчание сказало больше любого объяснения.
Когда карета остановилась у постоялого двора, Алина почувствовала почти благодарность к холоду снаружи. Он хотя бы отрезвлял.
