Травница (СИ) - Милая Елена

Сердце начало выбивать какой-то странный и незнакомый ритм, и в комнате неожиданно стало нечем дышать.

— Ты в порядке? — очень удивлённо и даже обеспокоенно спросил Феникс, глядя на то, как смятое письмо красиво падает на моховый ковёр.

Я умоляюще подняла на него глаза. Да, ты меня терпеть не можешь, но ради Святого Леса, скажи, что он так шутит? Что проклятая старуха со столь цепкими лапами ещё не скоро придёт за ним и не отнимет вновь самое дорогое.

Надо отдать должное, Феникс понял всё без слов. Сначала тонкие чёрные брови изумленно приподнялись, а потом в его невозможно красивых глазах промелькнуло что-то похожее на жалость. Чувство, которое он никогда ранее ко мне не проявлял.

— Я думал, ты знала… Он давно болен, Селена, мне очень жаль…

Столь непривычная мягкость в обычно язвительном голосе полоснула не хуже ножа. Лучше бы ты и дальше насмехался…

Понимая, что мне надо срочно на воздух, я, как была — в домашних лёгких штанах и мятой рубахе, стремительно пошагала к двери. Кажется, Мари что- то прокричала, кажется, Феникс попытался меня перехватить, а на пороге неожиданно нарисовался Родриг и загородил мне проход… Но уже через пару минут я была на улице, даже погони не наблюдалось. Это хорошо, надо обо всём подумать в одиночестве.

Глава 5. Предсказание.

Бывает три вида прогнозов:

Предсказание того, что всем хочется. Чтобы обнадёжить.

Предсказание того, что никому не хочется. Чтобы попугать.

И предсказание того, что на самом деле будет. Чтобы всех рассмешить.

Стас Янковский

Думаю, многие обращаются к Всевышнему только в момент самой великой боли. Вспоминают его тогда, когда немеет сердце, но в душе ещё теплится надежда на чудо… Мой момент настал сегодня. Я упала на колени перед самым могучим и старым дубом, обхватила руками вырезанное на стволе лицо древнего идола, упёрлась лбом в его лоб, и заревела. Громко так заревела, с подвыванием, как не плакала уже многие годы. Травники и целители испокон веков поклонялись Святому лесу, и эта школа не являлась исключением. Здесь тоже росла своя роща с живыми деревьями, к ним приносили подношения, возле них плакали, их о чём-то просили. Я подошла абсолютно к каждому живущему здесь: к тонкой гибкой осине, молодой красивой берёзе, можжевельнику, съела черную смородину, даже сорвала волчью ягоду и помяла её в пальцах, провела и размазала смолу сосны, прикоснулась губами к листьям земляники, глубоко вдохнула запах дикой розы, повязала ленточку на кедр и вытерла свои слёзы дубовыми листьями.

Роща была старой, немного затоптанной, но сохранившей свою атмосферу нереальности и абсолютного спокойствия. Будто ты на время скрылся в каменной крепости со звукоизоляцией.

— Что же мне делать, святой лес? — спросила я тишину, падая на каменный, поросший мхом, алтарь, куда ученики складывали свои подношения, состоящие из мелких монеток, чаш с водой, цветных ниток и прочей абсолютно ненужной лесу дребедени. Иногда его использовали для медитаций, верили, что, если отпустить своё сознание, оно выйдет из тела и познакомится с истинными жителями святого места, которые сумеют дать ответы на все вселенские вопросы. Мало кому удавалось, на самом деле, да и я, сколько мне ни показывал в детстве отец, считала всё это бредом и не научилась по-настоящему расслабляться. Как отпустить своё сознание, если камень под тобой холодный, муравьи кусаются, а трава щекочет нос?

Может, стоило лучше стараться, кто знает…

Я выросла в точно таком же месте, где люди вырезали на стволах деревьев лица, боялись их рубить и повязывали на их ветви цветные ленты. В деревне под названием Странные леса. Моя мать была местной знахаркой, умевшей заговаривать мелкие раны, чирии, и снимать сглаз с младенцев. Тоненькая красивая девушка с добрым сердцем, как говорил отец. Она была совсем молодой, когда забеременела мной, но ничего не предвещало дурного. Папа, слывший лучшим травником в округе, обладавший очень редким даром выращивать живое из ничего, не почувствовал приближение смерти своей любимой. Она родила меня ночью, поцеловала, прижала к груди, а утром не проснулась. Сероглазого младенца выхаживали всей деревней. Папа старался. Очень. Я хорошо помню смеющиеся карие глаза, ловкие длинные пальцы и обломленные чёрные ногти. Он всё время возился с землёй и какими-то снадобьями. Мы целыми днями пропадали в лесу в поисках очередного редко цветущего, или ночью в поисках поздно цветущего. Когда я уставала, он садил меня на плечи, когда замерзала, разводил костёр и рассказывал свои дикие сказки. О моём детстве сохранились исключительно хорошие воспоминания, ведь нам было уютно вдвоём… А потом неожиданно заболел сын старосты деревни, которого было не спасти, а в его смерти горем убитый папаша обвинил моего травника. Они пришли ночью, разбив камнем окно. Остальное я тоже помню красочно и хорошо, но стараюсь всё время изгнать из памяти. Только как бы ни старалась, картины, как его тащат и кидают наземь, как его смеющиеся глаза закрываются, всё не исчезают. Помню свой крик, когда его только схватили, как он последний раз сжал мою руку и шепнул: «Беги к тётке Матильде. Люблю тебя».

Соседка спрятала меня под кроватью, а потом тайно выпустила и крикнула, подгоняя: «Беги, деточка, беги. Да сбережёт тебя святой лес».

Лес никого не берёг в ту ночь, он смеялся и жаждал крови.

Я бежала, постоянно оглядываясь на горящую родную избу.

Потом была встреча с Фирсом. Он быстро привёл в порядок деревню; что случилось со старостой и его людьми — знать не знаю, но отца мы похоронили по-человечески. Рядом с мамой. Меня особо никто не спрашивал, хочу ли я уезжать с незнакомым рыжебородым человеком, всё получилось как-то само собой. Мы будто должны были разделить своё горе вместе… Это произошло неожиданно. Воспоминания детского кошмара плавно подхватили меня, веки тяжело опустились, дыхание замедлилось, сердце медленно-медленно сделало пару стуков и остановилось. Кажется, я умерла.

Секунда, другая. Я смотрю на себя, лежащую на алтаре. Абсолютно индифферентно отмечаю, что на светлой рубашке не хватает пару пуговиц, что влажные светлые волосы некрасиво облепили камень, а по моим рукам вовсю ползают муравьи. Кто-то засмеялся, зашептался, всё вокруг пришло в

движение.

— Ну здравствуй, травница, — приветливо улыбнулся мне настоящий бородатый великан.

Кажется, мой знакомый дуб, которому я недавно плакалась.

— Мы тебя заждались, — подтвердила опасения тонкая кудрявая девчушка в белом платье. Береза, я так полагаю.

— Редко к нам гости заходят, — серьёзно поведал дородный парень с красивыми ярко-зелёными глазами. Кедр, наверное…

Их было много. Кого-то было легко узнать, кого-то сложно. Кто-то улыбался и хлопал меня по плечу, а кто-то хмурился и скрещивал руки на груди. Никто не стал знакомиться и объясняться, томная красавица с розовыми волосами как-то резко и колюче бросила в мою сторону:

— У тебя мало времени, спрашивай.

И я не заставила долго ждать госпожу розу.

— Фирс действительно серьёзно болен? Есть возможность его спасти?

Обращалась я, вроде бы, ко всем, но взгляд сам собой тянулся к бородатому великану. Он снова добродушно улыбнулся и кивнул.

— Да. На все твои вопросы. А как спасти, ты знаешь сама.

— Не знаю! — испуганно крикнула я, боясь, что моё видение исчезнет.

— Знаешь, — успокаивающе кивнула красивая женщина с кучерявыми волосами. — Всего лишь нужно найти место, где пролились слёзы отчаяния.

Из них выросло что-то, дающее жизнь.

— Что? — выдохнула я непонимающе.

— Увидишь, дарующая жизнь, — загадочно прошелестело возле уха, и на мою

ладонь мягко опустилась красная ягодка. — Возьми на память.

— И у меня, — хмыкнула знакомая колючая красавица, протягивая розовый

нежный бутон.

— Я не понимаю…

— Поймёшь. Вспомнишь. Место, где лились слёзы отчаяния. Дорога тебе знакома.