Город Гоблинов. Айвенго II (СИ) - Елисеев Алексей Станиславович

Я ничего не понял, поэтому спросил снова:

— То есть просто взять и направить её в тело я не могу?

— Можешь захотеть, но «направить» и «захотеть» — это не одно и то же.

Я невольно усмехнулся — формулировка была в её духе: сухая, колючая и, что самое неприятное, очень верная.

— А карта?

— Айвенго, практики называют это внутренней техникой, — сказала Молдра с терпением, которое, кажется, начинало её саму утомлять. — Это пассивное системное умение, а ты не практик, чтобы использовать Ци как тебе нужно. «Укрепление тела Ци» не создаст тепло из воздуха и не превратит тебя в печку. Она научит твоё тело особым образом проводить Ци через мышцы, связки, кости, кожу, внутренние органы, постепенно уплотняя их, снижая износ и увеличивая запас прочности. Я бы не рассчитывала на быстрые результаты. Это не бесплатное чудо. Если ты хочешь прямо сейчас согреться — иди быстрее и поменьше открывай рот, тепло выходит. Если хочешь со временем стать крепче — изучай технику и работай с ней.

— То есть красивого фокуса не будет. Ни тебе «вспыхнул изнутри», ни «по жилам пошёл огонь».

— Думаю, что будет скорее больно, чем красиво, — равнодушно ответила она. — Как почти всё полезное. Самое лучшее для тебя было бы самому стать практиком.

— Почему? — удивился я.

Она посмотрела на меня и ответила не сразу, будто решая, стоит ли тратить слова.

— Я иногда поражаюсь твоей смекалке и находчивости. Додуматься свернуть шею камнеспину — это, скажу тебе, не каждый способен. Но иногда ты задаёшь такие очевидные вопросы, что я не знаю, что и думать.

— Нет, ты не поняла. То, что у меня есть Ци, — это и ёжику понятно. Но ведь есть ещё какая-то причина? Я прав?

— Твоему ёжику должно быть понятно, что у меня Ци не было. Была мана, и способность исцелять тоже была…

— И? — снова не понял я.

— И они оцифровались, — закатила глаза Молдра. — Понимаешь, Айвенго?

Глава 4

— Если честно, то нет, — признался я, и в этом откровенном ответе не было ни сожаления, ни стыда — только констатация, которую я уже успел принять как данность.

Ну что поделать, если я ни шиша не понимал в новых правилах игры?

— В случае с Ци ситуация такая же, — продолжила она. — У тебя Ци есть, но нет техник её применения.

И тут меня осенило — не как озарение из книг, а как простое, почти обидное упущение, которое я должен был заметить сам.

— Погоди-погоди… Если я научусь какой-либо технике, то…

— Именно, — кивнула тёмная эльфийка, и в её голосе впервые за утро проскользнуло что-то вроде одобрения, хотя, может, мне просто показалось. — Эти способности станут системными. Ну а кроме того, ты сможешь их использовать и помимо Системы, без её участия. Например, говорят, что есть такие места, где связь с Системой просто отсутствует или нестабильна. Система, знаешь ли, тоже не вездесуща.

Я переварил эту мысль, чувствуя, как холод снова напоминает о себе сквозь порывы ветра, и ускорил шаг, стараясь меньше открывать рот, чтобы сохранить хоть какое-то тепло в груди.

Эта мысль мне, конечно, сильно понравилась. Особенно на фоне того, что всё полезное, полученное мной здесь, до сих пор сопровождалось либо пыткой, либо риском сдохнуть, либо и тем и другим одновременно. Но спорить я не стал. Карта никуда не девалась. ОС у меня всё равно пока не хватало, так что торопиться было некуда.

Минут через десять склон вывел нас к узкому прогалу между каменными грядами, и именно там Молдра резко остановилась, подняв руку. Я замер сразу, ещё до того, как понял почему — тело инстинктивно сработало раньше сознания. Потом увидел и осознал всё сам. На склоне, чуть ниже и левее нас, среди редких кустов и каменных зубцов двигалось небольшое стадо местных горных баранов. Издалека они смотрелись почти игрушечными — плотные серые туши, короткие ноги, тяжёлые рога, закрученные в спирали, которые казались слишком большими для таких компактных тел, — но это было обманчивое ощущение расстояния. Ближе такая скотина наверняка весила будь здоров, и мясо на ней имелось настоящее, а не болотная вонь грязехода, от которой у меня до сих пор крутило желудок при одном только воспоминании.

Я присел, вглядываясь в животных, и сразу понял две вещи. Первая: подкрасться как в кино, тихо, красиво и смертоносно, у меня не выйдет. Не тот я человек, да и склон… Сыпучий и предательский, иди убьюсь, или покалечусь, или баранов всех распугаю, или всё разом. Вторая: упускать такой шанс было глупо, и голод, который я до этого успешно отодвигал в сторону, вдруг напомнил о себе так остро, что стал уже не ощущением, а диктовал последующие решения.

— Что ты задумал? — тихо спросила Молдра, и я услышал в её голосе ту самую натянутую готовность, которая бывает у людей, привыкших действовать, а не обсуждать.

Я не сразу ответил. Взгляд мой уже зацепился за камень, лежавший чуть выше нас, увесистый, округлый, размером с хорошую такую среднеазиатскую дыню-торпеду, и достаточно злой на вид, чтобы при удачном полёте превратиться в аргумент, от которого не отвертишься.

— В прошлой жизни, — сказал я, подползая к нему по склону, цепляясь свободной рукой за выступы, — мне приходилось иногда смотреть, как с эстакады срываются тяжёлые ящики. У этой дряни, знаешь ли, своя физика. Если правильно пустить, она идёт не туда, куда хочешь ты, а туда, куда ей диктует гравитация.

— Ты собираешься охотиться ящиком? — в голосе Молдры впервые за утро шевельнулось что-то вроде недоверчивого интереса, и я понял, что разжёг её внимание неожиданным способом.

— Почти… Только каменным.

Я упёрся плечом и ладонями в валун, примерился, прикинул угол, неровности склона, один выступ посередине, о который камень мог либо красиво отрикошетить, либо загубить весь мой гениальный план к чертям, превратившись в пыль и разочарование. От такого рода расчётов у меня в прошлой жизни зависело не выживание, а максимум то, сколько мата я услышу от бригадира и придётся ли мне потом объясняться с начальством. Приятно было обнаружить карьерный рост — теперь от моей геометрии зависело, поем ли я сегодня.

Камень поддался не сразу. Он дрогнул, будто раздумывая, стоит ли вообще участвовать в этом безобразии, потом нехотя пополз, царапая по склону желоб, и вдруг сорвался, набирая ход с каждым метром, как поезд, который невозможно остановить просто нажав на тормоза. Дальше всё произошло быстро, даже слишком быстро для того, чтобы я мог что-то исправить, если бы просчитался. Валун ударился о плоский выступ, отскочил чуть в сторону, как раз туда, куда я и надеялся, и с глухим тяжёлым звуком, от которого по склону прокатилось эхо, впечатался в заднюю ногу крайнего барана.

Стадо взорвалось движением. Серые туши разом метнулись вверх и вбок, по инерции, по стадному страху и заложенному в них инстинктивному механизму, который не разбирал, убит кто из них или ранен. Один только подбитый зверь остался на месте, завалившись на бок так неловко и страшно, что даже отсюда, с пары десятков метров, было ясно, что нога сломана, кость торчит под неправильным углом. Он дёрнулся, попытался подняться, но только заскрёб копытами по камню и вновь рухнул, и я почувствовал, как в горле встает комок, который приходится глотать вместе с пониманием, что добить бедолагу предстоит мне.

— Давай быстро вниз, — сказала Молдра, и в этом слове не было ни торопливости, ни возбуждения — только расчёт времени, который у нас имеется до ночи чтобы обзавестись ужином.

Уговаривать меня не пришлось. Мы почти съехали по склону, цепляясь подошвами и руками за всё, что не пыталось немедленно уйти у нас из-под ног, и я чувствовал, как мышцы ног горят от напряжения, а ладони царапаются о колючий камень. Баран, увидев нас вблизи, забился сильнее, и в этот момент во мне не проснулось ничего охотничьего, ничего красивого или древнего. Только неловкость, спешка и очень неприятное, липкое ощущение, будто я опять делаю то, к чему никогда не был предназначен — убиваю не потому, что умею, а потому что иначе не выживу в этом осколке мира. Зверь был живой, тёплый, с бешено вращающимся глазом, белым от страха, и от этого становилось хуже, а не лучше, потому что я видел в нём не добычу, а то, чем сам мог стать через час, через день, через неделю.