Томский телеграфист - Бушуева Мария

Анастасия Дмитриевна внезапно оказалась Мишке нужной, когда наткнулся он в Интернете на короткие воспоминания одного сомнительного кадра – участника революционных событий 1905 года. Похоже было, что полупогасший краеведческий форум мало кто посещает: какие-то два-три вялых комментария болтались ещё с позапрошлого года. Мишка и воспоминания не стал бы читать – революционная тема его совершенно не интересовала. Зависая который год на заочном, он так и не определился – какой период истории выбрать для глубокого погружения. Иногда ему казалось, что, пожалуй, стоит универ послать подальше и попробовать себя в живописи: способности деда внук унаследовал. Воспоминания на форуме прятались «под катом» – и открыл их Мишка чисто автоматически. Открыл и закрыть не смог: о своем участии в революционном движении начала ХХ века вспоминал полный Мишкин тёзка: Гаврилов Михаил Ильич.

«В феврале 1905 г. мне исполнилось 17 лет. В Новониколаевск я приехал в сентябре того же года. Приехал из Томска, где работал телеграфистом. В Новониколаевске, по решению томского комитета РСДРП, стал работать слесарем в инструментальном цехе железнодорожных мастерских станции Обь. Жил в доме на Переселенческой улице. Хозяйкой квартиры, занимавший весь второй этаж полукаменного дома, была моя родная старшая сестра Диева Александра Ильинична – вдова с тремя детьми: дочерьми Ириной и Стефанидой, сыном Сергеем. Средств она не имела, поэтому сама приготовляла различного рода пирожки, жарила кур и т.д. и с этими продуктами на лотке (корзинке) выходила на станцию Обь и продавала эту снедь пассажирам проходящих поездов.

Диева А.И. к революционному движению относилась очень благосклонно и оказывала революционерам большую помощь. Хранила литературу, прокламации, которые Обская группа РСДРП получала обычно из Томска, реже – из Барнаула. Предоставляла свою квартиру для приезжавших из Томска и других городов профессиональных революционеров. Через неё благодаря её торговле у пассажирских поездов отправлялись прокламации на близлежащие станции Чик, Чулым, Мошково и др. К Александре Ильиничне подходили заранее обусловленные лица, покупали пирожки и другую снедь, и она им передавала по паролю прокламации в готовых свертках. Такой способ пересылки практиковался недолго, а затем был прекращён совсем, чтобы её «не провалить» и сохранить квартиру. Диева А.И. стала «держать столовников»…»

Не дочитав до конца, Мишка скопировал текст. Прабабушка неплохо знала свою родословную и всё, что знала, записывала. Изучила Анастасия Дмитриевна истории предков своего мужа, художника, Мишкиного прадеда, и объединила родовые линии. Мишка понимал: она не хочет грузить правнука поучительными разговорами, отсылающими к «родовой чести», больше надеясь на его собственный интерес. И, действительно, иногда он в записи Анастасии Дмитриевны заглядывал. К началу ХХ века всех, собранных Анастасией Дмитриевной в одном файле, можно было отнести к разночинной интеллигенции: представлены было среди общей родни дореволюционные студенты, две бестужевки, врач, гимназические учителя. Были и потомственные священнослужители – в священники в конце XVII века подался сын таможенного ларёшного – служилого из «лучших людей». Один из Мишкиных пра, управляющий завода, породнился через замужество дочерей с представителями духовенства. Имелся обедневший дворянин с баронским титулом. Правда, внук барона угодил в политссыльные и в Иркутске благополучно женился на дочери скромного канцеляриста – дворянство вернули, а титул затерялся на кандальных дорогах Сибири…

Иногда Мишка разглядывал альбом со старинными фотографиями. Женщины в модных шляпках, мужчины, подписавшие обратную сторону своих фотографий, кто – стихами, кто – крылатой латинской фразой, выглядели приятно и, признаться, льстили Мишкиному самолюбию. Иногда он с грустной иронией называл себя отложенной жертвой революции 1917 года, используя баронский титул для поднятия собственного престижа, поскольку больше ему гордиться было нечем. Буржуазное обаяние почившего папаши осталось в прошлом, а вместо него зияло чистое пространство честной семейной бедности.

А тут какой-то мутный тип и тётка, торгующая у вокзала! Конечно, «Гаврилов» – фамилия нередкая, скорее всего – совпадение. И всё-таки…

Мишка осторожно приоткрыл дверь в комнату Анастасии Дмитриевны. Может быть, о родне со стороны Ильи Гаврилова, покойного отца правнука, она что-нибудь знает?

И в который раз удивился: прабабушка выглядит много моложе своих почтенных лет. И проходит каждый день пешком не меньше пяти километров!

– Конечно, о Гавриловых я кое-что знаю, – сказала она, откладывая книгу, – когда Аня сообщила мне, что ждёт ребёнка, я имела беседу с Ильёй на тему его родословной, а после нашла подтверждающие факты в статьях и в письмах: всю переписку Гавриловых Илья отдал мне. Движима я была не только любопытством и не только интересом к корням любого человека. Мне хотелось знать, какая родовая история достанется моему правнуку. Уверена была: родится мальчик.

– И какая же?

– Твой отец – третий, поздний, ребенок. Да и ты у Ильи не ранний. Если исходить из средней нормы: одно поколение – это приблизительно 25 лет, у тебя по мужской линии пропущено одно, а то и два поколения. Потому и деда, отца Ильи, ты не застал. По профессии он был инженер. Любил слегка выпить. И всю жизнь в дни юбилеев революции посещал торжественные собрания как сын старого большевика, портрет которого красовался в каком-то сибирском историческом музее. Такие собрания часто заканчивались банкетами.

– В музее? Ничего себе! А почему сибирском?

– Прадед был уроженцем Пензенской губернии, а жил в Сибири, там и отмечен. Скорее всего, музей уже закрыли: время теперь не тех героев, всё, мешающее идеологии денег, стирается или очерняется… Правда, и советская власть создавала свою мифологию, обрубая факты, мешающие нужной картине. И с музеем то же самое. Твой прадед Гаврилов Михаил Ильич…

– Гаврилов Михаил Ильич? Мой полный тёзка?

– Выходит, так. Только он был не большевик, а меньшевик.

Глава шестая

Дознание

Декабрь 3 1903 года

Секретно

Опись вещественным доказательствам, приложенным к настоящему дознанию

Название вещей и бумаг.

1. Брошюра на 14 листах в синей обложке, сочинение Л.Н. Толстого под названием «Неужели так надо?» с послесловием.

2. Прокламация Рос. Соц. дем. раб. партии «Ко всем работающим и служащим по найму в Сибири».

3. Прокламация того же союза «Два злодейства: Златоустовская бойня и Кишинёвское избиение».

Рыдания Шурочки стали мучительной для Диева традицией: каждый вечер теперь, уложив детей, она выпивала вина и, взяв гитару, сначала пела негромко романсы, после заливалась слезами и, наконец, уткнувшись в мягкие диванные «думочки», глухо рыдала. Её не пугало даже свое опухшее лицо в зеркале, казалось, наоборот, Шурочку радует, что наносит она урон своей красоте. Диев в первое время пытался её успокаивать, но утешительные слова звучали так робко, что приносили обратное: жена рыдала еще отчаяннее.

Мишка жил у тётки Лебёдки, сестры Стефаниды Акинфиевны, пытавшейся всеми силами через мужа-протоиерея и его сына Никодима Антониевича добиться закрытия дела. Но пока никаких результатов от активности родни не было. Диеву и Шурочке обо всех неудачах рассказала сама тётка Лебёдка, давно смирившаяся с прозвищем, подаренным ей хулиганом-племянником. Она пришла как-то вечером, принесла собственной выпечки яблочную шарлотку и мармелад, от которого пришли в восторг детишки. Они прыгали и, словно ёлочные игрушки, повисали на руках полноватой гостьи. Шурочка злилась и твердила: глупости, ни за что дело не закроют, не о том думать надо, а о сохранении места на железной дороге. Вот где связи бы поискали.

– Полковника Ромашова в городе уважают, оттого никто помогать не станет, – вяло отмахивался Диев, – кто захочет своим служебным местом рисковать? Ромашова трясёт от бешенства, когда он меня выспрашивает.