Томский телеграфист - Бушуева Мария

Известие о войне встревожило Диева, но, выйдя на улицу, он тут же о японцах забыл, подумав о своём, личном: казалось бы, такая ерунда в кармане – серая книжица, а он снова ощущает себя человеком. Об увольнении разговора не было – может, обойдется, мелькнула надежда. Даже окрепший зимний снег, утративший первоначальную белизну, несмотря на свою серость, грязные разводы и крапины, показался ему сейчас праздничным. Служащий догнал и вернул Диева. Пришлось сесть к столу и написать:

1904 года Января 29 дня паспортную книжку за № 71 с квитанцией за № 5 обратно получил, в чем и подписываюсь. Отставной Титулярный Советник Диев.

29 марта 1904 года поступило подтверждение из Управления Сибирской железной дороги.

Секретно

Начальнику Томского Губернского жандармского управления

Вследствие отношения от 30 ноября 1903 года за № 4993 имею честь препроводить расписку Отставного Титулярного Советника Алексея Диева в получении им письменного вида за № 71 с квитанцией за № 5.

Начальник дороги. Инженер Васильев

Начальник Службы движения Левшин.

Глава седьмая

Телеграфист

Апрель 1904 года. Томск

В обязанности Мишки входила проверка телеграфных проводов и устранение неисправности прямо на месте обнаружения. Он легко, почти бегом, отмахивал больше двадцати километров в день и, возвращаясь на Юрточную гору в губернскую почтово-телеграфную контору, ещё и успевал помочь миловидной телеграфистке отбить или принять телеграмму. Почтовые работники, сплошь мужчины, приходили в соседнюю маленькую комнату, где располагался телеграф, поглазеть не на технику, уже им привычную, а на молодую женщину. Телеграфная связь между Томском и европейской частью России протянута была давно, осенью 1863 года, а симпатичная телеграфистка на Томском телеграфе появилась совсем недавно. Среди почтовых служащих женщин до сих пор не было.

Мишке нравилась работа. Он решил на следующий год поступать в Томское телеграфное училище. Нравилось ему и выступать перед публикой: говорил он живо, грамотно, – и на вечере в библиотеке Макушина с удовольствием рассказывал любознательным обывателям об изобретении телеграфа. Первую телеграмму на 100 метров передал российский учёный – барон Павел Львович Шиллинг 21 октября 1832 года на сконструированном им самим электромагнитном телеграфном аппарате. Он же первым разработал проект подводной телеграфной линии между Петербургом и Кронштадтом. Опять же русский ученый Борис Семенович Якоби создал пишущий телеграфный аппарат в 1839 году…

– Разумеется, европейцы с внедрением изобретений Россию обогнали. У нас очень медлительная исполнительная система. – Мишка незаметно перешёл на критику власти. – Чиновник тонет в бюрократическом крючкотворстве, монархия как государственный строй изжила себя…

– Да не такая уж медлительная, – подал реплику один из слушателей, – на днях первый таксофон поставили: кинул гривенник – и говори ровно три минуты.

Все засмеялись.

– Критиковать-то власть легко, трудно дело делать, – послышался голос из-за приоткрытой в помещение двери.

Мишка насторожился. Но повезло: никто из слушателей на него не донёс.

Вечером у него было свидание с девушкой Зоей Еремеевой, недавно окончившей гимназию и вдохновенно мечтающей «просвещать народ». Зоя однажды ловко наклеила на столб призывающую к революции листовку, переданную ей Мишкой. И, следя из-за угла соседнего дома, как жандарм сердито бумажку срывает, весело насмехалась над ним, высунув острый кончик розового язычка. Идея революции стала модой и распространялась в городе, точно инфлюэнца. Мишка Зое нравился тем, что вступил он в партию социал-демократов. Ему уже исполнилось шестнадцать, хотя по-прежнему он прибавлял себе год, а порой и два, для солидности. Зоя, считающая себя «эмансипе», быстро перешла ту черту в отношениях двоих, какую кандидат богословия законоучитель Епархиального училища Никодим Диев, духовник её матери-вдовы доктора Еремеева, – посчитал бы запретной. Зоя и крестик уже не носила, сердясь, что Мишка почему-то не выбрасывает свой.

Мишка сначала взлетал, разгорячённый девичьими поцелуями, а потом падал в какой-то долгий колодец, теряя память о происходящем, и, выбравшись снова на свет, с удивлением видел рядом с собой обнажённую девичью грудь. О помолвке речь, конечно, не шла. Вдова Еремеева метила выше: для единственной дочери она присмотрела выгодного жениха – брата жены жандармского поручика Бахерева. Поговаривали в Томске, что отец супруги поручика, состоявший во второй купеческой гильдии, владелец фабрики, двух пароходов и золотоносного прииска, отпишет любимому сыну увесистую долю наследства. Зоя читала стихи на одном из праздничных гимназических концертов в театре Королёва – и оказавшийся среди зрителей сын второгильдейщика преподнёс ей цветок. Наверняка этот галантный жест и внушил вдове Еремеевой идею возможного удачного брака. Наследство маячило уже близко – больной купец второй год дышал на ладан, ученик покойного мужа Еремеевой, доктор Залманов, скорбно разводил руками: не встанет, состояние старого воротилы безнадёжно. Еремеева всеми силами пыталась как можно скорее оторвать Зою от нищего Мишки, о романе с которым Зоя, называя себя социалисткой, сообщила ей с гордостью.

Социал-демократ Мишка вряд ли сам ясно понимал причину того, что до сих пор носит православный крестик и втайне от всех иногда заходит в церковь. Многое совершалось только в дымке его души, не превращаясь в отчетливые мысли. Он жил, подчиняясь не рациональному плану, а интуиции, имеющей отношения к телесности только в случае опасности, а в обычное время привычно сигнализирующей о потребностях разума и чувств. Не простаивал на службах, лишь зажигал свечу и, смотря на колышущийся огонек, исчезал из реальности, улавливая что-то инобытийное, чему не было в книге его сознания подходящих слов.

Весной умер протоиерей Антоний, отец епархиального законоучителя Никодима, духовника Еремеевой. Скончался старик не в Томске, а в своём сельском доме, приобретённом много лет назад по приезду из Пензы. Никодим сразу объявил, что всё оставшееся от отца готов отписать сестре Надежде, вечно мёрзнущей тридцатилетней девице, живущей то у матери, то у добродушной Олимпиады в доме на Садовой. Мишка считал Надежду скучной старой девой. Некрасивостью она походила на милую ему тётку Лебёдку, и это как-то мирило с присутствием Надежды в его жизни. Порой она казалась всего лишь тенью, утратившей чувства, а возможно, не обладавшей ими сразу: её боязливые движения стремились незаметно раствориться в пространстве дома, не нарушив его порядка, а пергаментный голос звучал так редко, точно она опасалась произнесённых слов. На замужество Надежды семейные, конечно, не надеялись.

– Смотреть мне на неё больно, – как-то сказала Стефанида Акинфиевна сестре. – Может, правда всё оттого, что, как стала я вдовой, так и зрение начала терять.

– Чего ж ты, милая моя, страшишься в Наденьке увидеть? – ласково спросила Олимпиада. – Здоровьем её Бог не обидел, а то, что одна, так и я всю жизнь безмужняя.

– Страшусь увидеть, что моя оставшаяся жизнь коротка, а она, такая неприспособленная. Антоний мне снится, машет из небытия рукой и зовёт меня за собой.

– Душа его тоскует о тебе. Ты, Стефа, помолившись перед сном, попроси Господа помочь ему уйти от нашего земного мира в высшие сферы. И душе Антония будет помощь, и твои дни продлятся.

– Тётя Стефанида, – внезапно произнёс Мишка, до сих пор живущий у Олимпиады Акинфиевны, – вы ещё тридцать лет проживёте!

Он сам не знал, отчего у него вырвались эти слова, оказавшиеся вещими. Шурочка не раз замечала за Мишкой такую необычную особенность: предугадывать ход судеб, а иногда и предсказывать события. Всё это получалось у него совершенно случайно, точно шла какая-то телеграфная лента прямо через его подсознание – и на выходе отбивала телеграмму.