Рыцари Эволюции (СИ) - Каин Константин

Он сделал паузу, обводя зал взглядом, будто уже знал, кто именно.

— А теперь озвучьте имена!

И начался обряд подтверждения, древний, как сама Академия. Одного за другим новичков вызывали на возвышение, сверяли по чипу нынешнюю ступень и оглашали её вслух. Каждый входил со своим, добытым ещё в школе рангом, и каждому полагалось встать на курс ровно с того места, где он остановился. Клановые поднимались уверенно, как к чему-то причитающемуся им по праву, и за их фамилиями шли солидные, вымуштрованные домашними наставниками кю, а зал вежливо рукоплескал знакомым именам и почтенным ступеням.

— Лисса Наоке, — к возвышению скользнула девушка в цветах лучшего клана Стремительности. Под стать её красноватым накладкам за ней развивались насыщенные красные волосы.

Сэт сам не понял, отчего задержал на ней взгляд, считывая её как привык смотреть на Рыцарей трансляций турниров Эволюции. Двигалась она иначе, чем прочие клановые, — скупо, без показной плавности, будто каждое движение было выверено и ни одно не тратилось зря. Ей огласили высокую ступень, одну из лучших на курсе, и она приняла её без улыбки, со скучающим спокойствием человека, который пришёл сюда работать, а не красоваться. На миг её взгляд скользнул по залу — и остановился на Сэте, не насмешливо и не презрительно, просто остановился, как останавливается взгляд бойца на незнакомом противнике, которого ещё предстоит понять. А потом она отвернулась и спустилась вниз, демонстрируя всему потоку свои эффектные волосы.

— Сэт Миккон.

Люди в зале не зааплодировали, а напротив, притихли и зашептались.

Сэт шёл к возвышению сквозь взгляды сокурсников, краснел и бледнел, а каждый шаг отдавался в ушах. Он чувствовал, как горят щёки, как подрагивают пальцы, и злился на себя за это — не выделяться! — старая мантра билась в голове и впервые в жизни была бесполезна, ведь он уже выделился тем простым фактом, что был здесь.

Проверка проходила без прямого подключения, кураторы по умолчанию имели доступ к чипам послушников. Поэтому, когда распорядитель увидел лишь ему отражаемые чимволы, запнулся, перепроверяя, нет ли какого сбоя, но сбоя не было, всё было верно. «Пятый кю», — эти два простых слова вызвали эффект расходящихся волн от брошенного камня. Нижшая ступень развития среди всего курса, нет, он такой был не единственный, но единственный, которого зачислили как перспективную находку, в обход правилам. От этого недумение других студентов лишь увеличивалось. По первому ряду прокатились хохотки, другие зашептались, но кто с возмущением, а кто с весельем над самым странным послушником из всех сегодня названных.

Сходя с возвышения, на мгновение он поймал взгляд наставника Пути Боли. Тот смотрел в упор, чуть склонив голову набок, — так смотрят не на человека, а на любопытную задачу. От такого внимания Сэту сделалось хуже, чем от реакции всех сокурсников разом

На Пути Боли в тренировочном зале собрались всего семеро.

Сэт даже пересчитал, не веря. На арене Колизея за Путь Боли болели тысячи, а здесь, у истоков будущих Рыцарей, стояла жалкая горстка — пятеро клановых, чьи семьи, видно, держали эту линию из упрямства или рудиментарный отросток традиции, он сам, да ещё один фрик, мелким нервным парнишкой, видимо взятым по какой—то специальной программе. Никто не разговаривал. На Пути Боли, понял Сэт, и не разговаривают, ведь сюда приходят не за славой.

Профессор Синкай Макото вошёл бесшумно. Вблизи его неподвижное лицо оказалось не деревянным, а просто очень усталым — лицом человека, который видел слишком много и перестал этому удивляться.

— Все остальные Пути учат вас наращивать силу, — без предисловий начал он, и голос был тихим, оттого его слушали внимательнее, чем громкого мастера Разума. — Сила у Силы, быстрота у Стремительности — и каждый Путь, без исключения, учит вас одному фокусу — глушить обратную связь. Когда вы гоните энергию по каналам, тело кричит. Микротравмы, разрывы — это и есть отдача, голос тела, который говорит: остановись, ты себя ломаешь. Силовик заглушает этот голос, чтобы расти, не отвлекаясь на боль, и растёт — пока однажды не сломается, не услышав предупреждения.

Он медленно прошёл вдоль шеренги.

— Путь Боли не глушит ничего. Мы слышим тело целиком, каждый его крик, и потому растём медленнее всех, и потому нас так мало. И потому — запомните это, если не запомните ничего другого, — лучшие из нас однажды узнают то, чего не узнает ни один силовик. Боль — это карта. Тот, кто научится не отворачиваться от неё, а читать, увидит течение энергии в собственном теле так ясно, как другие не увидят никогда.

Синкай остановился напротив Сэта, помолчал.

— Ты, Миккон. Ударь стену. В полную силу, голой рукой.

Клановые ухмыльнулись, предвкушая потеху, а Сэт посмотрел на глухую, обшитую плотным пласталем тренировочную стену и понял — проверяют здесь не силу, силы у него отродясь не водилось, — проверяют, готов ли он не отвести руку.

Он ударил, и боль вспыхнула в костяшках, прострелила до локтя, накладки Корча приняли часть удара, но только часть. Всё же Сэт не отдёрнул руку и даже не поморщился, а просто стоял и смотрел, как наставник смотрит на него.

— Ещё.

Он ударил снова, и снова, и снова, пока кожа на костяшках не лопнула и по пальцам не потекло тёплое, один из клановых перестал ухмыляться, а Сэт всё бил — ровно, без злости и без рисовки, просто потому, что велели, и потому что именно это он умел лучше всего на свете — принимать. И на девятом или десятом ударе боль перестала быть врагом, обернулась обжигающим контуром, по которому он вдруг почти разглядел — нутром, помимо глаз, — как что-то горячее толкнулось в руке от костяшек вверх.

— Стоп, — тихо сказал Синкай.

Сэт опустил разбитую руку, и в зале было очень тихо.

— Остальным потребовались бы недели, чтобы перестать отдёргиваться, — произнёс наставник, не глядя на клановых, но явно для них, — а кто-то так и не перестаёт. — Он наконец повернулся к Сэту, и в его усталых глазах мелькнуло что-то, чего Сэт не сумел прочитать. — Тебя не нужно учить главному. Кто-то уже научил.

— И запомните ещё одно. — Синкай отвернулся к окну, за которым мерно текла Эвала, и голос его стал ещё тише, так что семеро невольно подались вперёд. — Вам говорят, что мы растим Рыцарей, дабы однажды победить в Тесте Высших. Красивая мысль, держитесь за неё, если она вам нужна. Но я преподаю Боль сорок лет и скажу то, чего не услышите на парадных Путях. Высшие испытывают нас не на силу, силой их не удивить, они испытывают нас на то, сколько мы способны вынести и не сломаться. А в этом, — он обернулся, и его усталый взгляд прошёлся по шеренге, задержавшись на Сэте, — в этом у Пути Боли нет равных. Подумайте об этом на досуге и не повторяйте за стенами зала.

Те же слова, что и наставник в школе. Сэт стиснул разбитый кулак, не зная, гордиться этим или бояться, он давно подозревал, что не уметь чувствовать боль, как все, — не дар, а что-то надломленное в нём изначально, ещё одно доказательство, что он не такой, как другие люди. А теперь выходит, что как раз на этом надломленном и стоит весь его единственный Путь.

Токея он нашёл по звуку.

Сэт возвращался в корпус после занятий, сворачивая в тихий переход вдоль кромки купола, когда из-за угла донеслось знакомое — глухой удар, сдавленный вскрик, низкий смех нескольких глоток. Он узнал бы этот звук где угодно — в детдоме под такую музыку прошло всё его детство.

За поворотом, в тупике у прозрачной стены, трое здоровяков в багряных нашивках Пути Силы зажали Токея, один держал его за косу, намотав её на кулак, двое других неторопливо, со вкусом, обрабатывали рёбра. Токей не звал на помощь — только закрывался руками да тихо, упрямо повторял что-то, чего Сэт не разобрал.

— … лечить, значит, умеешь, — приговаривал тот, что держал косу. — А себя залечишь, краснокожий? Мой брат из-за вашей породы под Чджа попал, с Академии вылетел. С Академии! А всякая резервационная шваль тут разгуливает как ни в чём не бывало.