Рецепты любви и убийства - Эндрю Салли

Когда мне исполнилось восемнадцать, маме позвонили по междугороднему телефону и сказали, что отец погиб – несчастный случай. Новость эту принес чернокожий, и это, кажется, огорчило ее не меньше, чем само известие о смерти отца.

Понятно, что деньги от отца перестали поступать, но «Гардиан» продолжала выплачивать матери небольшую пенсию. Я устроилась работать в «Агри», фермерский кооператив, чтобы было на что оплачивать счета. С мамой я жила почти до тридцати лет.

В 1990 году правительство апартеида, наконец, отменило чрезвычайное положение. Со всех политических организаций, включая Африканский национальный конгресс, сняли запрет, освободили всех политзаключенных. Мандела наконец оказался на свободе. Но в стране шли бои, лилась кровь.

Мандела вел переговоры о примирении и каким-то образом вел нас тропой мира. В 1994 году всем южноафриканцам разрешили голосовать на первых нерасовых демократических выборах. К власти пришел АНК, и нашим президентом стал Мандела.

Мама, как и многие белые, была в ужасе. Она накупила ящики с консервами, поставила задвижки на все двери и окна. Я не знала, как относиться к политике, но в доме все больше чувствовала себя как в клетке. Именно тогда Фэни начал ухаживать за мной. Мне было тридцать три. Когда он сделал мне предложение, я была просто рада вырваться из материнского дома.

Фэни отслужил два года в армии правительства апартеида и был зол на правительство африканерской Национальной партии, мол, оно «закорешилось» с АНК. Ведь именно эта Национальная партия готовила его убивать «террористов из АНК», а теперь позволила «врагу» захватить власть в нашем правительстве. В конце концов Мандела очаровал мою мать, но Фэни так и не принял ни его, ни правительство чернокожих.

– Мне нравится, как он танцует, – говорила мама про Манделу. О Фэни она сказала: – У него хорошая работа в банке, а Ван Хартены – респектабельная семья. Между прочим, его отец был священником Голландской реформатской церкви.

Постепенно она успокоилась, перестала запираться на все задвижки, начала ходить по магазинам в обычном режиме – хотя в кладовке по-прежнему хранились два больших мешка муки – и рассказала мне правду об отце: он был подпольным членом Африканского национального конгресса. С организации уже сняли запрет, а отец так или иначе уже был на том свете, но эту новость она поведала мне шепотом и велела держать ее в секрете.

Никаких других подробностей она мне не сообщила: чем он занимался, что за несчастный случай привел к его гибели, почему мы не организовали его похороны.

Я надеялась, что Мандела хотя бы частично излечит ее, и она не будет злиться на отца и чернокожих, которые украли у нее мужа, но она так и жила в горьком одиночестве до самой смерти.

Поскольку Мандела был хорошим человеком и состоял в АНК, как и отец, я начала прислушиваться к нему, будто он мог дать мне такой же совет, как папа. До этого я не обращала особого внимания на политику, она была от меня где-то далеко. В конце концов, как мы видели по телевизору, беспорядки по большей части происходили на расовой почве, а в Кляйн-Кару жили в основном цветные. Послушав Манделу, я не стала голосовать за АНК – да и вообще не пошла на выборы, – но присоединилась к женской группе Голландской реформатской церкви, собиравшей средства для школ, где учатся цветные и ВИЧ-инфицированные сироты. Я много пекла для этих церковных мероприятий.

Когда Фэни, мой муж, начал меня избивать, я тоже черпала мужество у Манделы. Мандела защищал права женщин, критиковал насилие по отношению к ним. Иногда, послушав его, я говорила себе: надо уйти от Фэни. Но страх пересиливал. Как и голос мужа, матери и церкви: будь рядом со своим мужчиной.

Да, я осталась с Фэни, но мудрые слова Манделы помогли мне побороть одиночество и боль и заставили меня задуматься: может быть, только может быть, я зря во всем виню себя?

Я допила кофе, стряхнула крошки с колен – оказалось, я плачу еще горше. На моих щеках смешались слезы и по моему отцу, и по Манделе, отцу нашей нации.

Глава девятая

Всю следующую неделю Южная Африка оплакивала смерть Манделы и праздновала его жизнь. Почтить его память приехали люди со всего мира. На поминальной службе в Йоханнесбурге небеса разверзлись и непрестанно лил дождь. Мы слушали отрывки богослужения по радио в нашем офисе. Там было жарко и сухо, мы сидели неподвижно и слушали, а вентилятор знай себе вращался. Президент Танзании напомнил, что в Африке дождь – это самое большое благословение. Осадки выпадают, когда появляется вождь. Вождь Мандела отправился в мир иной, и на небесах праздник.

– Знаете, его бабушка была из местного племени сан, – сообщила Джесси. – Бушмены знают, как вызвать дождь.

Во время речи Барака Обамы Джесси расплакалась, и даже Хэтти промокала платочком уголки глаз. Я уже выплакалась. А Джесси меня удивила, надо же, как растрогана. Она совсем молодая, откуда ей знать Манделу? Но он был из тех людей, чья история и мечты простираются сквозь века. И, как Мандела и Обама, Джесси всей душой стояла за справедливость.

Нам всем понравились строки, процитированные Обамой, они много лет помогали Манделе держаться на плаву в тюрьме: «надо быть капитаном своей души».

День похорон стал неофициальным государственным праздником. Даже в Ледисмите сделали выходной, чтобы почтить память Нельсона Холилалы Манделы. Двадцать лет назад не только белые, как моя мама, но даже многие цветные видели в нем террориста. Но Манделе и при жизни, и после смерти удалось завоевать их сердца. Он напомнил всем нам о добре, какое есть в нас самих и друг в друге.

Я встретилась с Джесси и Хэтти в отеле «Ледисмит», в баре собралось много людей, смотревших похороны на большом экране. В отеле бесплатно подавали кофе с печеньем, поставили много белых пластиковых стульев рядом с обычными деревянными. Задернули шторы, и происходившее на телеэкране было хорошо видно.

Банковский менеджер в костюме сидел рядом с цветным стариком, который просит милостыню у супермаркета. Молодые чернокожие полицейские пили кофе с пожилыми белыми дамами из мебельного магазина. Все сидели вместе, как старые друзья, что не часто увидишь в Ледисмите.

Когда выносили гроб с телом Манделы, я с трудом сдержала слезы. Джесси, Хэтти и я сидели, высоко подняв головы. Может быть, дух Манделы как-то останется с нами?

Глава десятая

На следующий день мы вернулись в наш офис, и жизнь потекла по прежнему руслу. Хотя мне казалось, что отныне все в Южной Африке будут относиться друг к другу с уважением и добротой. К сожалению, я ошибалась…

Я просматривала новую порцию писем. Вентилятор под потолком вращался все быстрее и быстрее. Это напоминало духовку с термовентилятором. Джесси, Хэтти и я сидели за своими столами и равномерно пропекались.

На Джесси была ее обычная черная жилетка, пальцы вихрем носились по клавиатуре, кажется, мыслям за ними было не угнаться. Гекконы на руках слегка покачивались, следуя за печатающими пальцами. Хэтти сидела за компьютером в льняной рубашке персикового цвета с короткими рукавами и юбке в тон. Льняная, но все равно без единой складки.

– Тебе пять электронных писем, Мария, – сказала Хэтти. – Разве это не чудесно?

Телефон Джесси запел «Мой чернокожий президент». Эту песню Бренда Фасси написала в честь Манделы. Но я не поднимала глаз, сосредоточилась на лежавшем передо мной письме. Пробежала кончиками пальцев по надписи на конверте. Я могла узнать о человеке многое, еще не открывая письма. Автор писал заглавными буквами и слишком сильно нажимал ручкой, видимо, сообщение было очень важным. Адрес был написан, как пишут на африкаанс: сначала название улицы, а потом номер. «Эландстраат, 7». Слова письма были втиснуты в разлинованный лист бумаги черной шариковой ручкой:

ТАННИ МАРИЯ. БОЮСЬ, ЧТО МУЖ МОЕЙ ПОДРУГИ ХОЧЕТ ЕЕ УБИТЬ. ОН СЛОМАЛ ЕЙ РУКУ. ОН ДУМАЕТ, ЧТО ОНА УХОДИТ ОТ НЕГО, И СКАЗАЛ, ЧТО УБЬЕТ ЕЕ. ОНА НЕ ХОЧЕТ ЗВОНИТЬ В ПОЛИЦИЮ. ГОВОРИТ, ЧТО Я НЕ ДОЛЖНА ПРИХОДИТЬ К НЕЙ ДОМОЙ. ЕСЛИ Я УБЬЮ ЕГО, ЗАЩИЩАЯ ЕЕ, БУДЕТ ЛИ ЭТО САМООБОРОНОЙ? ЕСЛИ НЕТ, НА СКОЛЬКО МЕНЯ ПОСАДЯТ В ТЮРЬМУ?