Лекарь Фамильяров. Том 7 (СИ) - Молотов Виктор

Ксюша заметно повеселела и вернулась к монитору.

— Кстати, — я вспомнил главное. — Дозвонилась Гольдману?

— Дозвонилась, — она кивнула. — Не сразу, раза с пятого, у него то занято, то сбрасывает. А потом ответил и… знаете, Михаил Алексеевич, он как будто ждал звонка. Я ему только: «Здравствуйте, это от Покровского», а он сразу, «Принимаете? Прекрасно. Сегодня в восемнадцать ноль-ноль к вам подъедет мой человек с пациентом». И всё, положил трубку. Как заранее знал, что согласимся.

Я хмыкнул. Вот же хитрый. Не успели мы решить, а у него уже и клиент наготове, и время назначено заранее. Он не сделку мне предлагал, он с первого же дня устраивал проверку, посмотрим, как ты держишь слово про «всегда найдётся окно».

— Понятно, — сказал я. — Проверяет. Хочет глянуть, не трепло ли я. Ну что ж, не будем разочаровывать мецената. Записывай его человека на восемнадцать ноль-ноль, отдельной строкой. К этому времени стол должен быть свободен. Если на шесть кто-то записан, двигай, придумай что-нибудь вежливое.

— Уже двигаю, — отозвалась Ксюша, открывая журнал. — Перенесу Зубова с его игуаной на полседьмого, он мужчина спокойный, поймёт.

День покатился дальше плотным валом приёмов, и я снова утонул в нём по локоть.

После стрима поток не желал спадать. Шли с настоящими болячками и с надуманными, шли поглазеть на «врача из интернета», вели на поводках и несли в переносках всех, кого только держат в этом городе.

Я работал, Денисов тоже, Ксюша крутилась на стойке и телефоне, стрелки часов ползли к вечеру незаметно.

Запомнился один случай из этого вала. Привели болотную выпь, странную птицу с длинным клювом и Ядром на удивление капризного устройства. Хозяйка, замотанная женщина с тремя детьми, виновато объяснила, что денег у неё немного, но выпь у старшего сына вместо игрушки и друга, и если что серьёзное, она хоть в рассрочку, хоть как.

Птица держала крыло на отлёте и не давала к нему прикоснуться. Я осмотрел, вывих в эфирном сочленении, плёвое дело на пять минут, вправляется одним движением под лёгкой седацией. Я вправил, выпь возмущённо клекотнула, расправила крыло, и насупленный, серьёзный мальчишка лет шести вдруг просиял так, что осветил мне всю смотровую.

— Сколько с меня? — женщина полезла в потёртый кошелёк с такой обречённостью, что я понял, там негусто.

— Триста рублей, — сказал я, хотя по прейскуранту выходило вдвое больше. — Вправление лёгкое, не переживайте.

Она ушла, благодаря и оглядываясь, а я поймал себя на простой мысли, вот ровно за таких я и держусь, за женщину с тремя детьми и выпью вместо игрушки. И вот ровно это окно, потраченное на её птицу, я по уговору с Гольдманом должен буду в любой день уступить грифону какого-нибудь надутого богача, который не умеет ждать. Старый спор во мне снова шевельнулся и снова не разрешился. Я отодвинул его и взял следующую карту.

К без четверти шесть я начал освобождать стол под VIP-клиента. Доделал текущего пациента, отпустил его, протёр поверхность и разложил свежий комплект. Ксюша придержала очередь, объяснив, что на шесть у нас особая запись.

Зубова с игуаной она переставила, тот не возражал. К восемнадцати ноль-ноль смотровая была чиста и готова, инструмент разложен, эфирограф прогрет. Я стоял у вычищенного стола, при полной готовности, и ждал присланного Базилем человека.

Восемнадцать ноль-ноль. Никого.

Колокольчик молчал, за окном никто не парковался, дверь не открывалась. Я списал это на пробки, город большой, дороги вечером стоят, пять минут опоздания не криминал.

Восемнадцать десять. По-прежнему пусто.

Я прошёлся по смотровой, поправил и без того ровный инструмент. Ксюша поглядывала на меня от стойки и помалкивала, но я видел, что и она поглядывает на часы. За окном вечерело, фонари ещё не зажглись, по тротуару шли люди с работы, и ни один из них не сворачивал к моему крыльцу.

Восемнадцать двадцать. Тишина.

Во мне поднималось медленное едкое раздражение. Я освободил стол, передвинул живого, реального клиента с игуаной, заставил очередь ждать дольше положенного, всё ради VIP-персоны, которая не соизволила приехать вовремя. Или приехать вообще. И ладно бы это была чистая потеря времени. Хуже было другое, я впервые опробовал на себе ту самую систему, на которую подписался, и система с первого же раза показала мне свой неприятный бок.

Сегодня я отодвинул Зубова с игуаной, человека спокойного и понимающего. А что будет, когда ради такого вот невидимки придётся отодвинуть кого-то вроде той женщины с тремя детьми? Кого-то, кому это окно нужно позарез, а не для статуса?

Профессор внутри меня ворчал, вот оно, начинается, продал душу за множитель на пять, теперь будешь плясать под дудку тех, кто платит. Делец возражал ему вяло, потому что в эту минуту, у пустого стола, дельцу было нечем крыть. Я стоял и злился, и злился, честно говоря, на пропавшего клиента вполовину, а на себя самого даже больше.

Восемнадцать тридцать. Я выдохнул и поставил точку.

— Всё, хватит, — я повернулся к Ксюше. — Подставил нас Базиль, или его человек, неважно. Богатей просто не явился, а мы полчаса воздух греем впустую, пока живые люди в очереди сидят. Окно своё мы предоставили честно, по уговору, претензий к нам быть не может. Кто там у нас на полседьмого по живой записи?

— Громов, с алабаем, — сверилась Ксюша. — Уже пришёл, ждёт минут двадцать.

— Зови Громова. Хватит ждать призраков.

Алабай у Громова оказался зверем серьёзным, бронированная сторожевая порода, холка мне почти по грудь, костяные пластины вдоль хребта тускло отливали под лампами.

На таких ставят охрану складов и режимных объектов, и характер у них под стать. Но этот стоял смирно, понурив тяжёлую голову, и при каждом шаге заметно припадал на левую переднюю.

— Третий день хромает, — пояснил Громов, здоровенный мужик под стать собаке. — Думал, ушиб, пройдёт. А он скулит по ночам, лапу зализывает, не даёт трогать. И горячая лапа-то, доктор.

Я уложил пса на широкий стол, успокоил голосом и ладонью на загривке, провёл сканером. Эфирограф высветил картину, в мягких тканях левой передней, глубоко, у самого канала, сидело инородное тело, и вокруг него расплывался воспалённый ореол.

Эфирная заноза. Скорее всего, обломок костяного шипа или осколок брони, загнанный под кожу в драке или о железо, и теперь он гноился, фонил, сбивал течение эфира по каналу лапы и тёк отравой в окрестные ткани.

— Заноза у вас, Громов. Только не простая, эфирная. Инородный осколок засел глубоко, у канала, и пошло восполение. Надо доставать, иначе канал перекроет, и тогда лапа отсохнет. Сейчас займёмся, — сказал я.

И обезболил лапу, развёл шерсть, обработал поле. Работа предстояла тонкая, достать осколок, не задев сам канал, который проходил впритык. У бронированных пород такие каналы залегают глубоко, под слоем уплотнённой ткани, и пробираться к занозе приходилось буквально на ощупь, сверяясь с монитором, где осколок горел маленькой тревожной точкой в миллиметре от золотой нити канала. Заденешь нить и вместо одной занозы получишь перебитый канал, а это уже не амбулаторный случай, это инвалидность зверя.

Я взял зонд и пинцет, склонился над раскрытой раной, где поблёскивал эфирный гель и темнела точка инородного тела, и весь ушёл в процедуру. Правая ладонь, едва зажившая после мангуста, отозвалась знакомой тупой болью на точное усилие, но руки держали ровно.

Громов сопел над душой, дыша мне в затылок, алабай под наркозом дышал глубоко, мир сжался до сантиметра раны и засевшего в ней осколка. Зонд отодвинул край уплотнённой ткани. Темный осколок показался и впрямь обломок чьего-то костяного шипа, засевший боком. Я подвёл пинцет, нащупал грань. Тянуть надо было строго вдоль, чтобы не качнуть осколок в сторону канала.

— Спокойно, родной, — сказал я не то псу, не то Громову, не то себе. — Сейчас.

Я почти подцепил осколок, когда колокольчик над дверью звякнул резко и зло, будто его дёрнули за язык.