Лекарь Фамильяров. Том 7 (СИ) - Молотов Виктор

— Так. Кто здесь главный?

Голос был громкий, капризный, привыкший, что на него оборачиваются. Я не обернулся, я не мог. Пинцет стоял в миллиметре от канала, и любое лишнее движение руки стоило бы псу лапы. Но боковым зрением уловил вошедшего.

В приёмную ввалился мужчина, упакованный в костюм такой кричащей дороговизны, что рядом с ним даже пальто Гольдмана сошло бы за рабочую спецовку. Лиловый бархат, золотые запонки величиной с фасолину, перстни, платок, лаковые туфли с зеркальным блеском. На холёном лице застыла брезгливость человека, которого заставили дышать одним воздухом с простолюдинами.

— Я Стоцкий, от Гольдмана, — объявил он на всю приёмную, не здороваясь, обмахиваясь ладонью, словно от запаха. — Опоздал, да. Пробки кошмарные, я полтора часа в этой вашей пробке простоял, кошмар. Так, бросайте всё немедленно. Меня нужно принять. Срочно.

В приёмной стало тихо. Очередь, и без того просидевшая лишних полчаса, повернулась к нему вся разом, и в этой тишине копилось дружное недоумение людей, которые ждут честно, по записи, с больными зверями на руках, и вдруг видят, как кто-то с порога лезет впереди всех.

Женщина с переноской поджала губы и прижала к себе переноску. Старик с таксой проворчал что-то себе под нос, и такса согласно тявкнула. Ксюша поднялась из-за стойки, вся маленькая и собранная, и шагнула наперерез гостю с той тихой твёрдостью, которая прорезалась у неё всякий раз, когда задевали клинику или её людей.

— Здравствуйте. Вы на восемнадцать ноль-ноль? — голос её звенел вежливо, но непреклонно. — Вы опоздали почти на час, врач вас прождал и сейчас занят экстренной операцией. Присядьте, пожалуйста, я вас запишу следующим, как только он освободится.

— Девочка, ты кто такая, чтобы меня записывать? — Он смерил её взглядом, в котором она весила меньше пылинки, повёл плечом, оттесняя её с дороги, не коснувшись. — Где врач? А, вон он, в собаке ковыряется. Эй! Да-да, ты!

И вот тут я медленно поднял глаза от алабая. Пинцет с зажатым осколком из руки не выпустил, пальцы остались твёрдыми, но дар речи у меня и впрямь отнялся от этой простой, ничем не замутнённой наглости. Человек опоздал на сорок пять минут, ввалился в клинику, где врач стоит по локоть в открытой ране живой собаки, отодвинул плечом моего сотрудника и теперь тычет в меня пальцем через всю приёмную.

— Вы опоздали на сорок пять минут. Я занят. Передо мной пациент на столе, открытая процедура. Сядьте и ждите своей очереди, — строго обозначил я.

Индюк побагровел. Краска поднялась от тугого воротника вверх, залила щёки, и лицо исказилось от возмущения, как у человека, которому впервые в жизни отказали.

— Ждать⁈ — взвизгнул он. — Я сказал — принять сейчас! Ты что, оглох⁈ Ты вообще понимаешь, кто я и от кого⁈ Принимай немедленно, деревенщина!

Глава 4

Я не дрогнул и не ускорился от слов богача. Пинцет стоял где стоял, в миллиметре от золотой нити канала, и крик Стоцкого значил для моих пальцев не больше, чем уличный шум за окном. Я довёл движение, которое начал, медленно потянул осколок вдоль, не задевая нить, и тёмный обломок костяного шипа вышел из раны и я положил его в лоток. Только после этого я разогнулся.

— Я повторю один раз, — сказал я, не поворачиваясь всем телом, лишь скосив на него взгляд. — Вы опоздали на сорок пять минут. Передо мной на столе собака с открытой раной. Сядьте, выпейте чаю, дождитесь, пока я закончу. Это не просьба.

Индюк побагровел ещё гуще, до свекольного, и затрясся.

— Чаю⁈ Вы предлагаете мне чай⁈ Да вы знаете, сколько стоит моё время⁈ Я — Аркадий Виленович Стоцкий! Меня к вам прислал сам Гольдман, а вы заставляете меня сидеть в этой… в этой будке и ждать, пока вы возитесь с дворнягой! Принимайте немедленно, я сказал!

Я бросил на него один взгляд. Тот самый, которым в прошлой жизни осаживал ординаторов, вздумавших спорить у операционного стола, и родственников, требовавших скандала вместо лечения. Взгляд подействовал на мгновение, Стоцкий поперхнулся, но гонор пересилил, и он снова открыл рот.

Договорить ему не дала Ксюша.

— Аркадий Виленович, вас же Аркадий Виленович зовут, да? — Она возникла у него под боком, вся улыбчивая, с журналом записи наперевес, и затараторила так, что вставить слово стало некуда. — Я вас сразу по осанке определила, вы человек явно непростой, сразу видно. А пальто у вас итальянское? Нет, ну я же вижу, что итальянское, у нас тут абы кто не ходит. Вы присаживайтесь вот сюда, на лучшее место, у окна, тут вид, тут чистенько. А зверя вашего как зовут? Ой, а кто у вас, ласочка? Породистая, наверное, у такого солидного мужчины абы какой не будет…

Пока индюк, сбитый с яростного разгона этим потоком, недоумённо моргал и соображал, хвалят его или заговаривают, к делу подключился Саня.

— Аркадий Виленыч, а правда, что в этом сезоне лиловый снова в моде? — Саня подкатил с другого боку, на ходу придвигая стул. — Я ж по костюму вижу, вы человек со вкусом, не то что эти, в сером ходят. Вот объясните мне, простому, чем бархат от велюра отличается, а то я всё путаю…

— Велюр… велюр совершенно иная фактура, — машинально начал Стоцкий, разворачиваясь к Сане, и сам не заметил, как из обличителя превратился в лектора. — Это распространённое заблуждение, путать их. Бархат имеет ворс плотный, короткий…

— Ой, а покажите ещё раз запонки, я таких сроду не видела! — встряла Ксюша с другого фланга, и Стоцкий послушно повернулся к ней, выставляя манжету. — Это что, настоящее золото? И камешки настоящие? Аркадий Виленович, вы прямо как из журнала, честное слово. У нас тут таких гостей не бывает, у нас всё больше с дворнягами да хомяками…

— Натуральные сапфиры, разумеется, — приосанился Стоцкий, окончательно забыв, зачем кипятился. — Под заказ, у одного ювелира на Большой Морской…

Они перебрасывали его, как мячик, от Сани к Ксюше и обратно, не давая ни секунды на то, чтобы вернуться к скандалу. Саня восхищался костюмом, Ксюша запонками, оба ахали в нужных местах, и распушившийся от лести индюк отвечал то одному, то другому, всё больше теплея, больше веря, что попал к людям, которые наконец оценили его по достоинству. Пока этот ватный волейбол шёл своим чередом, я спокойно зашил алабаю рану, наложил повязку и закрепил лапу.

— Готово, Громов, — я выпрямился, разминая поясницу. — Осколок достал, канал цел. Швы снимем через десять дней, пока обрабатывать вот этим, два раза в сутки. Бегать запретите неделю.

Громов, всё это время простоявший над душой бледной горой, выдохнул, стиснул мою руку обеими лапищами и забормотал благодарности. Алабай, ещё сонный от наркоза, на трёх лапах поковылял к выходу, и здоровенный хозяин повёл его, поддерживая, мимо опешившего индюка.

У двери Громов обернулся, смерил Стоцкого тяжёлым взглядом, и сказал в пространство:

— Бывают же люди, — и вышел.

Дверь за Громовым закрылась. Я наконец повернулся к нему целиком, вытирая руки полотенцем.

— Ну, — я смотрел на него спокойно. — Теперь я свободен. Что у вас?

И Стоцкий, едва спихнутый Ксюшей и Саней с кипящей точки, тут же снова полез в бутылку.

— Что у меня? — Он вскинул подбородок. — У меня то, что я прождал у вас в очереди, как простой смертный! Я, Стоцкий! Неужели до вас дошло, что меня нужно было принять сразу⁈ Сколько можно испытывать моё терпение⁈

Я отложил полотенце. Подошёл к нему вплотную, спокойно, так что ему пришлось чуть задрать голову, чтобы держать взгляд, и заговорил без капли злости. На таких тихий голос действует сильнее крика.

— Аркадий Виленович, послушайте меня внимательно, я скажу один раз, — я выдержал паузу. — Здесь ваши деньги не работают. Совсем. Можете предлагать мне любую сумму, можете трясти знакомствами, можете кричать, на мою работу это не повлияет ни на грамм. В моей клинике есть правила, есть очередь и есть уважение к чужому труду и времени. Если вы хотите лечить здесь своего зверя, вы эти правила соблюдаете, как все. А если не хотите, — я качнул головой в сторону двери, — вон выход. Я вас не держу и держать не стану.