Лекарь Фамильяров. Том 7 (СИ) - Молотов Виктор

Денисов уловил смысл и кивнул. Растёт парень. Из таких ошибок, осознанных вовремя, и вырастают настоящие врачи.

Стоцкий смотрел, как его Жизель уминает второй кусок лакомства, с ним на глазах происходило превращение. Спесь сошла окончательно, а на её место пришёл почти детский восторг, которому вернули любимое существо.

— Невероятно, — пробормотал он. — Три дня я с ума сходил, ветеринара вызывал, корма перебирал, в интернете про опухоли читал, а вы за пять минут… камешек, — он поднял на меня глаза, и в них теперь не было ни капли прежнего высокомерия. — Гольдман не врал. Он сказал: «Стоцкий, я знаю одного человека, езжайте к нему и не спорьте, он гений». Я не поверил, я думал, очередная провинциальная самоделка. А вы и правда… вы действительно гений, доктор. Я всем расскажу. Всем своим. У меня круг, знаете, обширный, и у всех звери, и все мучаются с этими модными коновалами. Я вас на руках разнесу по всему городу.

— Расскажите лучше, что лечиться надо вовремя и без истерик, — сказал я. — И что врача стоит уважать. Этого будет достаточно.

— И это тоже, — он пристыжённо закивал. — И за сцену простите ещё раз. Сорвался. Бывает.

Расплачиваться он подошёл к стойке, к Ксюше, и тут случилось то, ради чего, собственно, и затевалась вся история с Гольдманом. Ксюша назвала сумму по нашему прейскуранту, помноженному на пять, как договаривались, и назвала её слегка севшим голосом, явно ожидая, что сейчас начнётся новый скандал, теперь из-за цены.

Скандала не последовало. Стоцкий услышал цену в пять раз выше обычной и впервые за вечер одобрительно кивнул, будто только теперь окончательно убедился, что попал к серьёзному специалисту. Он достал портмоне, отсчитал сумму и сверху, не считая, добавил толстую пачку.

— Это чаевые. Персоналу, — он покосился на Ксюшу с Саней. — За… за находчивость. И вообще. И запишите меня на профилактический осмотр через месяц, я теперь только к вам.

Он бережно убрал воспрянувшую Жизель в переноску, ещё раз потряс мне руку, на сей раз с искренним почтением, и удалился, унося переноску и твёрдую убеждённость, что нашёл лучшего ветеринара Петербурга.

Мы все молча смотрели на стойку, где лежали деньги.

Потом Саня подошёл, взял пачку, пересчитал, шевеля губами, и поднял на нас ошалевшие глаза.

— Мужики, — голос у него сел. — Это за один приём. За один. Плюс чаевые сверху. Да тут больше, чем мы за иной день всей кассой наколачиваем, со всеми когтями, ушами и глистогонками вместе взятыми.

— Помножь на поток, — тихо сказала Ксюша, и в глазах у неё зажглись цифры. — Если Гольдман таких будет присылать каждый день…

— Да мы за полгода тут дворец отгрохаем! — Саня уже воспарил. — Я серьёзно говорю. Второй этаж надстроим, вывеску неоновую, я себе форму закажу, настоящую, с галунами…

— Сначала нормальную вентиляцию в стационаре, — приземлил его Денисов. — И автоклав новый, наш уже на ладан дышит, ещё второй смотровой стол, иначе с потоком не справимся. И расходники закупить впрок.

— И то, и другое, и третье, — сказал я, и они повернулись ко мне. — Вы все правы, каждый по-своему. И вентиляция будет, и стол, и Санины галуны когда-нибудь, если очень захочет. Всё будет. Теперь главное, не потерять голову от первых денег.

Я обвёл их взглядом, по очереди.

— И насчёт клиентов Гольдмана. Да, они проблемные. Стоцкий не последний и, боюсь, не худший, будут и капризнее. Но я с такими разговаривать умею, вы сегодня видели. Деньги для них, это единственный привычный язык, и им кажется, что этот язык открывает любые двери. Уважение за деньги не купишь, и они это нутром чуют, оттого, наткнувшись на человека, которого не купить, теряются и идут на попятную. Так что проблем я не жду. Справимся.

Перед тем как расходиться, мы сделали ревизию.

Заперли дверь, опустили жалюзи. Ксюша достала из сейфа под стойкой всё, что мы скопили: отложенную на расширение выручку, ту самую заветную сумму на аренду и ремонт соседнего зала. Пересчитали вместе, дважды, сверяясь с тетрадью, в которой я вёл учёт.

— Миллион пятьсот тридцать тысяч, — объявила Ксюша итог и сама притихла от цифры.

Полтора миллиона.

Ещё недавно я начинал здесь с нуля, с чужого пустого зала, долга и одной саламандры в стационаре. Тогда я считал пятисотками, не миллионами, прикидывая по вечерам, чем заплатить за аренду, и каждый пациент был на счету.

Я помнил тот первый месяц до мелочей, как сидел вечерами над тетрадью и складывал жалкие цифры, как радовался постоянным клиентам, как боялся, что не потяну. Сейчас под стойкой лежали полтора миллиона, рядом стояли трое людей, которым эта клиника была так же дорога, как мне.

Я смотрел на стопки купюр, на тетрадь, на усталые довольные лица команды, и думал, что деньги, это, конечно хорошо, но настоящий капитал, который я нажил за это время, стоял сейчас вокруг меня и просил галуны.

— Так, — я закрыл тетрадь. — Слушайте план. Копим до двух миллионов. С потоком от Гольдмана это теперь вопрос недель. Как только наберём два, звоню Алишеру. Он соседний зал под клинику и переделает. Мужик надёжный, нам и силовую линию тянул, и стационар оборудовал, всё своими руками, молча и на совесть. Запросит по-божески, не рвач, ему семью кормить, а работает так, что комар носа не подточит. Сделает нам нормальную клинику, вторая смотровая, операционная, палаты стационара, вентиляция, всё как у людей. И тогда заживём.

— И галуны, — вставил Саня с надеждой.

— И галуны, Шестаков. Один комплект, хотя не знаю зачем тебе эти ленточки. Если до того не пропьёшь премию.

Они засмеялись, усталые и довольные стали собираться по домам. День выдался длинный. Я отпустил Саню и Денисова, проверил напоследок стационар, все спали, жар над куполом за ширмой держался ровно, мангуст дышал спокойно. Ксюша оставалась на ночь, как всегда.

— Запрись за мной как следует, — сказал я ей на пороге. — И ложись уже, ты сегодня заслужила.

— Лягу, Михаил Алексеевич. — Она улыбнулась, держа Шипучку на плече. — Вы не волнуйтесь, тут всё под контролем. Спокойной ночи.

Я вышел, услышал, как за спиной щёлкнул замок, и пошёл домой. День был окончен. Так мне, по крайней мере, казалось.

* * *

Когда за Михаилом Алексеевичем закрылась дверь и щёлкнул замок, Ксюша осталась в клинике одна.

Спать ей, впрочем, хотелось, но сначала надо было закончить вечерний обход. Ксюша любила обход больше всего на свете. Она прошла вдоль вольеров, проверяя каждого. Мангусту поправила подстилку, послушала, как он ровно дышит во сне.

Леопардёнку подоткнула край пелёнки, которую он во сне сбрасывал с забинтованного бока. Искорке долила тёплой воды и саламандра, не открывая глаз, благодарно булькнула из-под полуприкрытого века.

Пуховик во сне гонялся за кем-то, перебирая лапами, и Ксюша осторожно погладила его между ушей, отчего барсёнок заурчал и пустил из шерсти морозное облачко.

Купол за ширмой она трогать не стала, только глянула на датчик, цифры держались ровные, жар над террариумом дрожал как положено.

Последним был Феликс. Сова сидела на жёрдочке, нахохлившись, и при появлении Ксюши приоткрыла один глаз.

— Уже спишь, Маркс? — шёпотом спросила Ксюша. — Спи, я только воду проверю.

— Сова не спит, сова бдит, — проскрипел Феликс негромко. — Сова на боевом посту охраняет завоевания революции и трудовой коллектив, — он повертел головой и добавил с неожиданным самодовольством: — Между прочим, я лучшая сова в мире. Никто так не несёт службу, как я. Так и запиши в протокол.

Ксюша тихонько засмеялась.

— Запишу, Феликс. Самая лучшая сова в мире. Никаких сомнений.

— То-то же, — удовлетворённо буркнул Феликс и снова прикрыл глаза. — И паёк лучшей сове полагается двойной. Это не лесть, это по справедливости.

— И паёк двойной, обещаю, — согласилась Ксюша и погасила в стационаре верхний свет.

Закончив обход, Ксюша стала готовиться ко сну. Настроение было прекрасное.