Лекарь Фамильяров. Том 7 (СИ) - Молотов Виктор

День вышел длинный, но счастливый, да и вчерашний стрим всё ещё гудел в сети, клиника поднималась, Михаил Алексеевич её сегодня похвалил при всех, а потом она ловко заболтала того грозного индюка, который под конец оказался просто несчастным дядькой с лаской.

Полтора миллиона в сейфе. Скоро ремонт, скоро у неё будет свой кабинет, и можно будет не ютиться на раскладушке. Хотя раскладушку, если честно, Ксюша даже немного полюбила.

Она расправила одеяло, забралась под него и позвала Шипучку. Кислотный мимик, дремавший на полке, перетёк к ней под бок, устроился на подушке у самого уха и заурчал, тихо и переливчато, как маленький моторчик. Под это урчание засыпалось лучше всего. Ксюша закрыла глаза, и тёплый спокойный сон пришёл почти сразу.

Разбудил её тычок в нос.

Что-то мягкое и настойчивое ткнулось ей в кончик носа, раз и ещё раз. Ксюша, не открывая глаз, сонно отмахнулась.

— Шипучка, ну хватит. Спи.

Тычок повторился, требовательнее. Мимик упёрся ей в щёку всем тельцем и заёрзал, дёргая, тревожно посвистывая.

— Ну что ты, — пробормотала Ксюша, разлепляя один глаз. — Чего тебе не спится-то…

Она попыталась уложить Шипучку обратно, но та не давалась. Соскользнула с подушки, забралась Ксюше на грудь и замерла, вытянувшись в струнку в сторону двери. Вся напряжённая и застывшая. Так Шипучка вела себя только в одном случае, когда чуяла чужого.

И в этот момент Ксюша услышала.

Из приёмной, из-за двери стационара, донёсся тихий шорох. Будто что-то задели в темноте. Сердце у Ксюши сжалось и заколотилось. Она замерла, вслушиваясь и уговаривая себя, показалось, ветер, дом старый, трубы, мало ли. Она заперла дверь. Снаружи никто не войдёт.

Она лежала, не дыша, и считала про себя, как считала в детстве, когда боялась темноты, вот досчитает до двадцати, окажется, что почудилось и можно будет снова уснуть.

Один, два, три. Тишина. Десять, одиннадцать. Тишина. К двадцати она почти убедила себя, что всё это нервы и долгий день, и уже начала отпускать стиснутые в одеяле пальцы.

Шорох повторился.

На этот раз отчётливее, ближе, и сомнений не осталось. В приёмной кто-то был. Кто-то двигался там, в темноте за стеной, осторожно, стараясь не шуметь, и от этого становилось страшнее всего, вор не крадётся так в пустом, как он думает, помещении, вор шарит.

А этот именно крался, будто знал, что в клинике кто-то спит, и не хотел разбудить. У Ксюши пересохло во рту. Звери не проснулись, никто, кроме Шипучки, и это пугало отдельно, чужой проник так тихо, что не потревожил даже чуткий сон стационара, где мангуст вскидывался от каждого скрипа.

Бежать было некуда. Телефон остался на стойке, в приёмной, прямо там, где сейчас кто-то ходил. Есть только дверь, а за ней, та самая приёмная. Получалось, что единственный выход вёл прямо к источнику страха. В стационаре оставались только она, раскладушка и дрожащий у неё на груди мимик.

Можно было затаиться. Закрыться, забиться в угол, ждать утра, надеяться, что чужой возьмёт что хотел и уйдёт. Но в стационаре спали её звери.

Мангуст после операции, леопардёнок с незажившим боком, Искорка, Пуховик. И тот, в куполе за ширмой, о ком нельзя было даже думать вслух. Если чужой пришёл за ними или просто наткнётся на них впотьмах, Ксюша не простила бы себе, что отсиделась.

Эта мысль оказалась сильнее страха. Не намного, на самую малость, но сильнее.

Ксюша сглотнула, медленно спустила босые ноги на пол и встала. Огляделась в темноте, нашарила на полке тяжёлую металлическую стойку для капельниц и ухватила обеими руками, как дубину. Холодный металл добавил капельку храбрости. Шипучка перебралась к ней на плечо и вцепилась коготками, напряжённая, готовая плюнуть кислотой в первого, кто покажется не своим.

— Идём, — выдохнула Ксюша одними губами, не то мимику, не то себе. — Тихо.

Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно по всей клинике. Стараясь не скрипнуть половицей, прижимая к себе стойку, она подкралась к двери стационара, помедлила, собираясь с духом, и приоткрыла её, по сантиметру, чтобы не выдать себя скрипом петель.

Шагнула в тёмную приёмную. Под босой ногой холодил кафель. Глаза не сразу привыкли к темноте, разбавленной лишь бледной полосой фонарного света через щель в жалюзи. Знакомая днём приёмная ночью стала чужой, полной теней, и в одной из этих теней, у стойки, у дальней стены, что-то шевельнулось.

Ксюша сильно стиснула стойку, подняла её повыше и, набрав полную грудь воздуха, спросила в темноту голосом, который дрогнул, но не сорвался:

— Кто здесь?

Глава 5

— Кто здесь? — повторила Ксюша.

Вопрос упал в темноту и утонул в ней без следа. Тишина стояла такая плотная, что Ксюша слышала, как стучит её собственное сердце, и стук этот казался оглушительным.

Секунду назад у дальней стены, у стойки, что-то шевельнулось. Ксюша готова была поклясться. А теперь там ничего не двигалось, ничего не дышало, и от этой внезапной неподвижности страх ударил с новой силой.

Ноги сами понесли её назад, к спасительной двери стационара: запереться, забиться под одеяло, дождаться утра, дождаться Михаила Алексеевича, который придёт и разберётся. Стойка для капельниц дрогнула в опущенных руках.

И в этот момент Шипучка на её плече вздыбила гребень и зашипела.

Шипение было злым, ничего общего с обычным недовольным бульканьем, и следом сорвалась капля кислоты, упала на кафель и тихо зашипела, протравливая в плитке крохотную оспину. Этот деловитый ядовитый плевок привёл Ксюшу в чувство вернее любого окрика.

В руках у неё тяжёлая металлическая стойка. На плече — кислотный мимик, способный за секунду выжечь нападавшему глаза. За спиной, в стационаре, спали её звери: беззащитные, спящие, доверенные ей.

И страх отступил, уступив место чему-то горячему и злому.

«Не дам, — пронеслось в голове. — Своих не дам».

Ксюша перехватила стойку покрепче и, вместо того чтобы пятиться, рванулась вперёд, к стене, к выключателю. Хлопнула ладонью по клавише.

Вспыхнул свет.

Приёмная была пуста.

Электрический свет залил знакомое до мелочей помещение, и не было в нём ровным счётом никого. Стойка регистрации на месте. Стулья для посетителей выстроены ряд в ряд, как она сама их составила вечером. Кулер, стеллаж, вешалка.

Пусто.

Ксюша, не опуская стойку, медленно обошла приёмную по периметру. Заглянула за стеллаж — никого. Под стойку регистрации — пусто.

Она проверила входную дверь: заперта на два оборота изнутри, ключ в скважине, как и оставил Михаил Алексеевич. Окна за жалюзи — шпингалеты на месте, стёкла целы. Задняя дверь, пожарный выход в дальнем конце коридора, закрыта, засов задвинут.

Никаких следов. Ни одной зацепки. Запертая изнутри клиника, где, кроме неё и зверей, не было ни души.

— Как же так, — прошептала Ксюша в пустоту, и собственный голос показался ей чужим. — Кто-то же ходил. Я слышала. Два раза слышала.

Или не слышала. Она опустила стойку, прислонила к стене и потёрла глаза.

Если вдуматься, день был сумасшедший, длинный, на нервах. Может, переутомление. Может, задремала, и шорох приснился ей на грани сна и яви, бывает же такое.

Шипучка отреагировала на испуг Ксюши, а мимики чуткие. А никого и не было. Просто усталость, просто разыгравшееся воображение в тёмной пустой клинике.

Разумное объяснение не успокаивало совершенно.

Ксюша погасила свет, вернулась и забралась на раскладушку, натянув одеяло до подбородка. Шипучка устроилась рядом, но гребень держала торчком ещё долго.

Сон не шёл. Ксюша лежала, вслушиваясь в темноту, и от каждого скрипа старого здания, от каждого щелчка остывающих труб, от каждого шума с улицы вздрагивала и замирала.

К утру она забылась тяжёлой, рваной дрёмой, из которой выныривала каждые полчаса, и проснулась окончательно совсем разбитой, не понимая толком, что из ночного было правдой, а что почудилось.