Лекарь Фамильяров. Том 7 (СИ) - Молотов Виктор

* * *

Я зашёл в клинику в начале девятого, в отличном расположении духа.

Утро выдалось из тех, что примиряют с жизнью: солнце, сухой тротуар, по дороге взял у Василисы хороший кофе в стаканчике, с правильной обжаркой, какую не в каждой кофейне сделают.

В сейфе под стойкой лежали полтора миллиона, до мечты о собственной полноценной клинике оставалось всего полмиллиона и пара недель потока, и впереди был обычный рабочий день, который после военных действий последней недели казался почти отдыхом. Я отхлебнул кофе и толкнул дверь, готовый бодро поздороваться.

Бодрость завяла на пороге.

За стойкой сидела Ксюша и выглядела так, будто всю ночь разгружала вагоны. Под глазами залегли серые тени, лицо бледное, осунувшееся, веки припухли. Она подняла на меня взгляд и попыталась улыбнуться, но улыбка вышла вымученной.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич, — сказала она и потянулась передать мне журнал записи.

Журнал она уронила. Подхватила, выронила ручку, полезла за ней, задела локтем стопку бахил, и та рассыпалась по полу. Природная Ксюшина неуклюжесть, обычно умилительная, сегодня помножилась на десять и смотрелась тревожно: руки у неё не слушались, движения шли вразнобой, будто между мозгом и пальцами оборвалась связь.

— Мельникова, — я поставил кофе на стойку и присмотрелся. — Ты ночью с вампирами дралась, что ли? На тебе лица нет.

— Всё нормально, — она отвела глаза, наклонилась подбирать бахилы. — Просто не выспалась. Душно было ночью, ворочалась.

Душно. В мае, при открытой форточке в стационаре. Я отметил это, но давить не стал: человек явно держался на честном слове, и наседать с порога было ни к чему.

Колокольчик звякнул, и ввалился Саня, бодрый, отдохнувший, на ходу снимая курточку.

— Здорово всем! — он осёкся, разглядев Ксюшу, и брови у него полезли вверх. — Оба-на. Ксюх, ты чего такая? Краше в гроб кладут. Тебя поднять-то подняли, а разбудить забыли, а?

— Вот видишь, — сказал я. — Даже Шестаков заметил. А он обычно дальше своего носа ничего не видит.

— Эй, — обиделся Саня.

— Да отстаньте вы от меня! — Ксюша выпрямилась с бахилами в руках, и в голосе у неё прорезалась несвойственная ей резкость. — Сколько можно. Просто плохой сон приснился, не выспалась, с кем не бывает. Что вы пристали оба.

Она отвернулась и принялась расставлять бахилы по местам, демонстративно занятая.

Я промолчал и взял кофе. Но про себя отметил главное. Ксюша не умела врать, я это знал давно, и врала она всегда одинаково: отводила глаза в сторону и чуть вниз, и говорила быстрее обычного, проглатывая слова.

Точно так же она прятала взгляд, когда скрывала, что ей вот-вот станет негде жить. И сейчас прятала его ровно тем же манером. «Плохой сон» был такой же выдумкой. Что-то случилось ночью. Что-то, о чём она решила молчать.

Я не стал ловить её на лжи при всех. Но мысленно переклеил бирку «Ксюша» на красную доску и решил, что доберусь до правды до конца дня. Так или иначе.

Денисов явился минута в минуту, свежий, выбритый, в отглаженном халате, рядом с измученной Ксюшей особенно бодрый. Он успел заразиться общим азартом последних дней и рвался в бой.

— Так, бойцы, по местам, — я хлопнул в ладоши. — Два миллиона на ремонт сами себя не заработают. Открываемся, работаем. Денисов, берёшь несложное, я страхую и веду тяжёлых, как обычно. Ксюша, карточки. Поехали!

Первым ко мне на стол попал зеркальный хамелеон, и хозяин его, нервный молодой человек, с порога объявил, что зверь «сломался».

— Понимаете, он же подстраивается под фон, в этом весь смысл породы, — частил хозяин, пока я доставал зверька из переноски. — А он застрял. Сидит вторые сутки красный в клетку, как плед, и не меняется. Я его на белое сажаю — красный в клетку. На зелёное — красный в клетку. Сломался совсем!

Хамелеон и впрямь был хорош: ровная красно-чёрная клетка по всему телу, аккуратная, точно с шотландского пледа. Я прощупал зверьку шею вдоль эфирных желёз, отвечающих за смену окраски, и нашёл то, что искал, на третьей секунде. Под пальцем у основания черепа сидел тугой спазм, железа зажалась намертво и держала один-единственный узор.

— Не сломался, — я начал мягкий круговой массаж по железе. — Испугался. Громкий звук был? Хлопок, грохот?

— Так… петарду под окном взорвали позавчера, я аж подскочил, — припомнил хозяин. — А он на пледе сидел в тот момент. На шотландском.

— Вот и весь диагноз, — я разминал железу и чувствовал, как спазм поддаётся. — Испугался хлопка, железа от стресса зажалась и зафиксировала ту расцветку, что была на нём в момент испуга. Узор пледа. Сейчас отпустим.

Спазм ушёл из-под пальцев, железа дрогнула, и хамелеон на ладони поплыл цветом: клетка размылась, побежала волнами и сменилась ровным серым, под цвет стола. Хозяин охнул.

В этот момент за спиной у меня раздался грохот: Ксюша уронила лоток с инструментами, и пинцеты с зажимами раскатились по полу. Она бросилась их собирать, бормоча извинения, и руки у неё заметно дрожали.

Я не обернулся, но отметил.

Денисову я отдал каменную черепаху с переросшим эфирным клювом, и отдал нарочно: случай аккуратный, на твёрдую руку и глазомер, как раз чтобы он показал себя. Древняя, невозмутимая, как валун, черепаха отрастила роговой клюв сверх меры, и теперь он мешал ей есть, загибаясь внутрь.

Денисов работал эфирным напильником, спокойно и сосредоточенно, снимая лишний рог тонкими движениями, по чуть-чуть, сверяясь с контуром. Не суетился и держал черепаху уверенно.

Я краем глаза держал каждое его движение и про себя ставил галочки: угол правильный, нажим дозированный, вовремя остановился, не сточив лишнего. Растёт парень. Месяц назад я бы не доверил ему и стрижку когтей без присмотра, а сейчас спокойно отдал клюв.

А вот краем другого глаза я следил за Ксюшей, и то, что я видел, мне не нравилось. Она сидела за стойкой, привалившись к ней, и смотрела в одну точку перед собой пустым, остановившимся взглядом.

Журнал лежал перед ней раскрытым, ручка валялась рядом, а Ксюша не писала и не двигалась, залипла, глядя в пространство. Когда следующий хозяин подошёл к стойке записаться на повторный приём, она вздрогнула и уставилась на него так, будто он возник из воздуха.

Этого было достаточно. Гиперответственная Ксюша, помнившая клички всех пациентов и даты всех прививок, сейчас не могла записать в журнал одного-единственного человека.

Перед тем как вызвать третьего пациента, я остановил приём и подошёл к стойке.

— Ксюша, — я говорил негромко, но так, что она поняла: спорить бесполезно. — Идёшь в стационар. Ложишься и спишь. Это не просьба, это назначение врача.

— Что? — она вскинулась. — Михаил Алексеевич, нет, я в порядке. А кто карточки будет вести? У нас запись плотная, я не могу…

— Можешь. И будешь, — я мягко, но твёрдо развернул её в сторону стационара. — Ты сейчас работаешь хуже, чем спишь. От тебя на стойке толку, как от меня без кофе. Иди отлежись, это приказ.

— Но карточки…

— Карточки, — я повернулся к Сане, который с интересом наблюдал за сценой. — Шестаков. Надевай халат и бейдж. С этой минуты ты администратор и лицо клиники. Веди журнал, записывай, встречай. Да поможет нам эфир.

Саня вытаращил глаза и расплылся.

— Серьёзно? Я? Лицо? — он уже тянулся к халату. — Так я ж говорил, у меня к этому талант! Ксюх, иди дрыхни, я тут всё разрулю, не переживай.

Ксюша посмотрела на нас обоих, поняла, что сопротивление бесполезно, и, ссутулившись, побрела в стационар. Через минуту оттуда не доносилось ни звука: она уснула, едва коснувшись раскладушки.

Я подозвал Саню с Денисовым ближе, к стойке, и понизил голос.

— Так. Пока её нет, обсудим. Что с ней происходит, по-вашему?

— Это ненормально, — сразу сказал Денисов, серьёзнея. — Я её недолго знаю, но даже я вижу. Она же гиперответственная, до невозможности. За всё переживает, всех помнит. И вдруг отрубается на ходу, лоток роняет, в стенку смотрит. Так не от одной бессонной ночи бывает. Тут либо заболела, либо напугалась сильно.