Над темной водой - Леонов Николай

Зная нрав отца и что от своих слов он не отступится, Генрих решил схитрить. Отец, размышлял он, не вечно будет на этом свете жить, а там видно будет.

Так и получилось. Свадьбу сыграли, невеста оставила при себе свою фамилию, а жених – свою, чтобы не раздражать отца, в будущем надеясь сменить ее, как и задумывал изначально. Детей Генрих заводить не торопился по тому же поводу. Не хотел, чтобы его наследники носили недостойную, как он считал, фамилию.

С женой он ладил, хотя любить ее по-настоящему не любил, в отличие от нее самой, – а уж она-то в нем души не чаяла и прощала Генриху все его романы и интрижки. Единственное, о чем она сожалела, – это о том, что ее ненаглядный муж не позволяет ей родить ребенка, что было бы для нее большим утешением. И только после того, как Карпухин-старший умер, а Генрих тут же через месяц взял фамилию жены, он объявил супруге, что намерен обзавестись наследником. Вот только намерения его так и остались намерениями: рожать Алине Александровне врачи по состоянию ее хрупкого здоровья и дурной генетики запретили.

Это обстоятельство поначалу ввергло Генриха в уныние, но затем до него дошло, что дело здесь не в нем, а всего лишь в супруге, и он начал подыскивать для себя новую кандидатуру на роль жены и подруги жизни, которая могла бы родить ему сына и наследника. Кандидатуру он подбирал тщательно и со вкусом настоящего эстета. Теперь, когда в его кармане лежал паспорт с новой и желанной для него фамилией, а бизнес развивался и расширялся как никогда успешно, он смело мог подумать и о разводе с Алиной.

Чем Генрих, собственно, и занимался, сидя в кресле в своем кабинете, закинув ноги на стол, когда раздался тот самый, судьбоносный для него звонок по сотовому. Номер был незнакомый, и поначалу Генрих не собирался отвечать, считая свои размышления о разводе куда как важнее какого-то там звонка от незнакомого ему абонента. Но телефон настойчиво, раз за разом, играл надоевший уже Генриху до самых печенок рингтон, так что рука невольно потянулась за сотовым и пальцы нажали на прием вызова.

– Карпухин, тьфу, Мещерский, слушает, – рявкнул он недовольно.

– Генрих Иванович? – нерешительно и словно бы осторожно поинтересовался незнакомый голос.

– Ну он. Кто это звонит?

– Это Потанин, участковый. То есть бывший участковый в Желябино. Помните такого?

– Из Желябино? – Генрих нахмурил брови, все еще не понимая, что от него хотят. – Нет, не помню.

– Неважно. – Голос на том конце покашлял и продолжил – уже чуть тише: – Вы должны знать – Васька Скачков вернулся из заключения.

Генрих, теперь уже Мещерский, нахмурился еще сильнее. Он пытался сообразить, кто такой этот Васька Скачков и почему он, Генрих, должен знать, что он вернулся из какого-то там заключения. Его собеседник, по всей видимости, по-своему понял его молчание и произнес:

– Могут быть проблемы. Будут какие-то распоряжения по этому поводу или…

– Что – или? – с раздражением прервал бывшего участкового Генрих. – Не помню я никакого Ваську Скачкова! И вообще – может, вы ошиблись телефоном и вам нужен другой Генрих Иванович?

– Нет-нет, – поспешил ответить собеседник, явно боясь, что Генрих прервет разговор. – Вы ведь Карпухина Ивана Кирилловича сынок? Правильно? – В голосе проскользнули нотки сомнения.

– Ну правильно, – вынужден был согласиться Генрих.

– Тогда я правильно звоню, – обрадовался Потанин. – Мне ваш номер дал Тимур Аркадьевич Болдин. Ваш управляющий.

– Ну и что? Дал-то зачем? Чтобы вы мне про какого-то Ваську доложили?

– Что значит – про какого-то? – собеседник явно опешил. – Васька Скачков. Тот самый, что в тюрьме сидел за убийство Ксении Щегловой.

Услышав имя Ксении, Генрих вздрогнул, и с него сразу же слетел весь запал самоуверенности и самодовольства. Он сразу же все вспомнил. Вспомнил и те самые ужасные в его жизни дни, вспомнил красавицу Ксюшу и Ваську тоже вспомнил. А также и то, что именно отец в свое время обещал этому Ваське. Он снял ноги со стола и, нервно поерзав в кресле, спросил:

– Давно?

– Дня три, как вернулся. В воскресенье, говорят, в Желябино его видели. Гоголем ходил. Языком трепал, что он скоро станет богачом и всех в Желябино облагодетельствует. Но уже на следующий день видели его люди в Нахабино пьяным в стельку и ругающим на чем свет стоит вашего отца и вас заодно, Генрих Иванович…

– Ага. Что он там еще говорил?

Кровь прилила к лицу Генриха от злости, и пот проступил на лбу. Сердце застучало и запрыгало так, что готово было выпрыгнуть через горло. Он зажал телефон между ухом и плечом, достал из кармана пузырек и, высыпав на ладонь пару таблеток, закинул их в рот.

– Говорил о несправедливости, о подлости и коварстве. Говорил, что так просто этого дела не оставит и выведет всех, кто его незаконно за решетку посадил, на чистую воду, – стал перечислять Потанин. – Грозился добраться до вас и поговорить с вами как пацан с пацаном. Мол, ответите ему по всем законам зоны, потому как на свободе никакой справедливости, увы, нет. Это я дословно вам пересказал его слова, – добавил бывший участковый.

Он замолчал, ожидая реакции со стороны Генриха, но тот тоже молчал, не зная, что сказать. Наконец, выдавил из себя:

– Спасибо, что позвонили и предупредили… Забыл ваше имя-отчество.

– Сергей Федорович, – подсказал Потанин.

– Да, правильно. Сергей Федорович. Я понял вас. Спасибо за звонок, – торопливо произнес Генрих и сразу же выключил телефон, не желая больше продолжать разговор.

Он не хотел сейчас ни с кем разговаривать. Ему надо было подумать и что-то решить. Решить, что ему делать с той информацией, которую он только что получил от бывшего участкового. Мысли о разводе можно отложить и на потом, когда он решит проблему с этим Васькой Скачковым. Но одному Генриху думать над разрешением этой задачи, неожиданно вставшей перед ним, не хотелось, а потому он позвонил некоему старому другу отца – человеку, незаменимому в решении таких вот сложных и непредвиденных проблем.

– Борис Игнатьевич, это Генрих Карпухин вас беспокоит. Мне нужно срочно повидаться с вами. Когда и где мы можем встретиться?

Генрих решил назваться своей старой фамилией, зная, что тем самым расположит к себе Коншина (такой была фамилия человека, которому он сейчас звонил), который был с его отцом – покойным Иваном Кирилловичем – в большой дружбе с самой их юности.

– Ах, Генрих, мальчик мой, – обрадовался Коншин звонку. – Наконец-то я услышал твой голос. Совсем ты позабыл старика. Уже целый год о тебе ни слуху ни духу. Нехорошо, мой мальчик, нехорошо. Ты ведь мне как сын родной.

– Виноват, Борис Игнатьевич, виноват, – с деланым сожалением ответил ему Генрих. – Исправлюсь. А чтобы загладить свою вину хотя бы частично, разрешите пригласить вас с супругой в воскресенье на ужин в «Манул».

– Ах, хитрец, – рассмеялся Коншин. – Знаешь мою слабость к их кухне и специально выбрал этот ресторан! Так ведь?

– Знаю, Борис Игнатьевич, знаю, – с натугой рассмеялся в ответ Генрих. – Вы уж не откажите мне.

– Не откажу, – согласился на ужин Коншин. – Тем более что давно уже из своей берлоги никуда на люди не выбирался. А насчет твоей просьбы поговорить… Можешь приезжать хоть сейчас. Всегда рад тебя видеть. Да и Люба моя о тебе не так давно спрашивала. Тоже рада будет тебя повидать. Не забыл еще, где живу? – снова рассмеялся он.

– Не забыл. Через час подъеду, – заторопился Генрих. – Еду уже.

Он отсоединился и застыл, уставившись в одну точку и размышляя, как ему лучше поступить – поехать самому за рулем или с водителем. Решил, что будет лучше, если он поедет к Коншину сам, и притом на своей машине, а не на служебной. Так меньше людей будет знать, что он ездил к одному из самых влиятельных в Москве воров в законе – Сарацину.

Выслушав Генриха, Борис Игнатьевич неторопливо снял очки, почесал пальцем переносицу и насмешливо сказал:

– Не понимаю, отчего ты так переживаешь из-за такой ерунды. Ну вернулся этот Васька Скачков с зоны, ну чешет языком направо и налево. Тебе-то что с того?