Наследницы - Долан Лиан

Мэгги сделала мудрый выбор; траурная переработка классической народной песни подтолкнула Кэпа Ричардсона к тому, чтобы рассказать об их пятидесятилетней дружбе с Биллом Суини, которая началась с соседства в Йеле, а потом переросла в нечто гораздо большее. Кэп был адвокатом отца, его духовником и бессменным помощником. Кэпу удавалось направить Билла в нужное русло: к написанию историй, смеху, любознательности и мрачноватому альтруизму, который заставлял его скептически относиться к сильным мира сего и доверять смиренным.

– Не то чтобы Уильям Суини сам был хотя бы в малейшей степени смиренным, но он ценил это качество в окружающих, – сказал Кэп под смех гостей, а затем добавил: – Единственное, что по-настоящему принесло ему смирение, – это отцовство. Он с трепетом относился к своим дочерям.

«Дорогой Кэп, – умилилась Триша. – Мы для отца, считай, не существовали».

На протяжении многих лет Кэп наблюдал за тем, как Билл разрушал себя выпивкой, женщинами, азартными играми и демонами, обитающими в глубинах души, а затем помогал ему восстанавливать жизнь с помощью писательства и уединения. В свою очередь, Билл никогда не поднимал вопрос о положении Кэпа в статусе «убежденного холостяка». В «Горьком плоде» был персонаж по имени лейтенант Мэдиган, которого Билл создал в честь Кэпа. Мэдиган был главным героем этой истории. Теперь Кэп прощался со своим лучшим другом.

Триша оглянулась на сестер, сидевших, как всегда, по старшинству: Лиза, затем Мэгги, потом Триша. «Три рыжеволосых в ряд» – написал их отец в «Моей Мэйв», мемуарах о смерти жены и последовавшей за этим двухлетней депрессии. Для всего остального мира эта книга была смелым исследованием депрессии, в которой мужчины в то время редко сознавались. Она выиграла национальную книжную премию и дала новый толчок его топчущейся на одном месте писательской карьере двенадцатилетней давности. Для Триши и ее сестер книга представляла собой внутренний монолог отца о том периоде, который они предпочли бы забыть.

– «Подавляй и отрицай» должно быть нашим семейным девизом, – однажды произнесла Мэгги за ужином по случаю дня рождения отца, когда ни одна из сестер не поздравила его с выходом книги, вместо этого обсуждая текущие события в мире, финал «Баффи – истребительницы вампиров» и предстоящую церемонию «Оскар». Никто из них так и не прочитал «Мою Мэйв» полностью. Но сегодня они были здесь, три рыжеволосые в ряд.

– Отличная ночь для короткого плавания. Плыви вперед, мой старый друг, – произнес Кэп свои прощальные слова срывающимся голосом. Во времена учебы в колледже изысканный Кэп Ричардсон научил Билла Суини, выходца из рабочего класса, ходить под парусом – и это стало подарком всей жизни. Первых нескольких нот скрипки Шона было достаточно, чтобы все присутствующие осознали, что Уильяма Суини действительно больше нет.

Когда мелодия припева песни затихла, со своего места поднялся щупленький Дэвид Хьюз, бессменный редактор издательства «Аллегори Паблишинг». По пути к микрофону он обнял Лизу, Мэгги и Тришу. Мужчина поделился эмоциями от первого прочтения «Никогда нет ничего»:

– Провести выходные наедине с этими строками, пока весь остальной мир еще не открыл для себя Уильяма Суини и эта книга не изменила их жизни, – величайший подарок в моей издательской карьере.

Мэгги, стоявшая посередине, сжала руки сестер. Вечер был идеальным, и это была их заслуга. Лиза превзошла саму себя, приведя дом на Уиллоу-Лейн в порядок при помощи Джулии, которая настояла на возвращении к работе, несмотря на собственный шок и скорбь. Если бы у Лизы в запасе была еще хотя бы неделя, она, скорее всего, успела бы выкрасить дом и переорганизовать природный ландшафт, но тщательной уборки, кучи привезенных новых полотенец, подушек и дешевых ковриков вполне хватило, чтобы освежить выцветший интерьер. Лиза пригласила компанию, которая занималась рождественским декором в ее собственном доме, чтобы те развесили сотни белых гирлянд, которые замаскировали ветхий внешний вид дома. Внимание к деталям было ее сильной стороной. Она даже умудрилась помыть Джека и повязать ему пестрый платок.

Триша связалась с гостями, написав всем тем, кого их отец действительно хотел бы видеть, например механику, который поддерживал в рабочем состоянии его старенький «Мерседес», и давно ушедшему на пенсию секретарю из «Нью-Йоркера». Она не стала звать тех, кого отец считал «фальшивками», например Милли Ривз, главу исторического общества Саутпорта, отказавшую отцу в особой благодарности по случаю семидесятилетия, потому что ей не понравился слог некоторых его книг. У дверей собралась небольшая охрана в виде одного здоровенного вышибалы из местного бара и двух помощников из галереи Лизы, чтобы отличать местных любителей похорон от фанатиков. Местных пропускали без скандалов.

Даже Мэгги, обычно на мероприятиях любившая стоять в стороне, а не работать, бросила все свои силы на создание художественного трибьюта отцу в западной части, где придомовая лужайка переходила в луг: там она подготовила инсталляцию из его любимых парусов и спинакеров, подвешенных высоко в воздухе на специальных подставках, позаимствованных у старого бойфренда-фотографа, который привез их на грузовике из Нью-Йорка вместе с генератором и светом.

Когда Дэвид Хьюз закончил свою речь, Лиза, Мэгги и Триша встали и вместе двинулись к сцене. Лиза хотела, чтобы Триша была рупором всех сестер, утверждая, что она будет «менее эмоциональна» и сможет произнести речь без пауз. Триша была одновременно польщена и ранена таким заявлением. В итоге Мэгги настояла, что они выступят вместе, сказав:

– Мы же сестры Суини. Это наша сильная сторона. Награды за публичные выступления, шестой класс, Милли-Хилл, «Зачистка Суини». Говорить – наш конек.

Триша согласилась.

– Каждый из нас должен прочитать что-то из написанного папой. Что-то, что откликается у нас в сердце.

Именно это они и сделали. Лиза, будучи самой старшей, должна была говорить первой. По пути на сцену она обняла Виви и Фитца. Встав у микрофона, она несколько раз глубоко вздохнула. Обычно она была уверенным в себе оратором, но сейчас несколько раз сбилась из-за приступов слез в попытке произнести вступительные слова. Она взглянула на сестер и окунулась в спокойный ритм рассказа о рабочей этике их отца. Она поделилась с гостями тем, как отец за обеденным столом зачитывал им свои эссе или пассажи из книги.

– Мы всегда были его первой аудиторией. В детстве многое из того, о чем он говорил, мы не понимали, но знали одно – нам нравится слушать его рассказы.

Затем она зачитала отрывок из статьи в «Йель Ревью» под названием «Предчувствие конца» об инстинктивном умении определять, что произведение закончено, когда оно «полностью написано, отполировано до самого блеска, но не настолько, чтобы можно было усомниться в его искренности». Лиза закончила словами:

– Мой отец достиг того самого блеска, яркого, но не настолько, чтобы вы хотя бы на минуту могли в нем усомниться. Желаю, чтобы все мы могли так же хорошо почувствовать свой момент, когда настанет пора уходить.

Мэгги была следующей, она изящно поднялась на сцену и обняла Лизу. На ней было длинное черное платье с ярким оранжево-розовым платочком в волосах и круглые серебряные серьги. Сперва она слегка нервничала, представившись прозвищем, которое дал ей отец, когда она была подростком:

– Некоторые из вас знают меня как Безумную Мэгги. Так отец называл меня большую часть моего подросткового возраста. Понятия не имею почему, – сказала она с усмешкой.

Затем она вспомнила, как часто в канун Рождества, украсив елку, они собирались у камина и слушали, как отец читал классику Трумена Капоте «Воспоминания об одном Рождестве».

– Отец описывал это произведение как «все, что имеет значение в жизни, выраженное на десяти страницах». В колледже мне пришлось туго, возможно, некоторые из вас об этом знают. Мама только что умерла, в голове у меня была привычная путаница. Я не могла рисовать, не могла есть, и единственное, на что была способна, – заниматься различными способами самолечения и целыми днями валяться в постели. А потом приехала эта открытка со Снупи. – Она подняла вверх открытку с изображением бигля, лежащего на крыше своей собачьей будки, которую прислал отец. В толпе раздался смех. – Внутри была двадцатидолларовая купюра и надпись: «Для твоего фонда Фруктового пирога». – Мэгги сделала паузу, собираясь с мыслями, и продолжила: – В качестве постскриптума отец добавил: «Этот момент – величайшее испытание твоей силы, моя Безумная Мэгги. Используй эту боль и преобразуй ее в творчество». Используй эту боль и преобразуй ее в творчество. Спасибо, папа. Я сделала это тогда и делаю это сейчас.