Калигула в реалиях эпохи - Князький Игорь Олегович

Если люди управляются, таким образом, то они, считая, что и блага, и беды для всех одинаковы, не желают, чтобы с кем-либо из граждан приключилось несчастье, и сообща молятся о том, чтобы всем им выпало на долю самое лучшее. Если человек обладает каким-либо выдающимся качеством, то он легко проявляет его, активно развивает и с очень большой радостью демонстрирует перед всеми. А если он замечает хорошее качество в другом, то он охотно его поощряет, усердно поддерживает и в высшей степени высоко чтит. Но если кто-нибудь поступает плохо, то всякий его ненавидит, а если случится несчастье, то всякий сочувствует, считая, что проистекающие от этого урон и бесславие являются общими для всего государства.

Так обстоит дело при республиканском строе.

При единовластии все обстоит иначе. Сущность заключается в том, что никто не хочет ни видеть, ни иметь никаких достойных качеств (ибо имеющий высшую власть является врагом для всех остальных). Большинство людей думает только о себе, и все ненавидят друг друга, считая, что в благоденствии одного заключается ущерб для другого, и в несчастье одного – выгода для другого.

Поскольку все это обстоит так, то я не вижу, что могло бы склонить тебя к жажде единовластия. Кроме того, ведь такой государственный строй для народов тягостен, а для тебя самого он был бы еще более неприятен. Или ты не видишь, что наш город и государственные дела еще и теперь находятся в состоянии хаоса? Трудно сокрушить нашу народную массу, столь много лет прожившую при свободе, трудно снова обратить в рабство наших союзников, наших данников, одни из которых издавна жили при демократическом строе, а других освободили мы. Трудно это сделать, в то время как мы со всех сторон окружены врагами» [24].

Эта пламенная речь в защиту свободы и республиканского правления, дошедшая до нас благодаря Диону Кассию, позволяет увидеть в Марке Випсании Агриппе не только великого полководца, одержавшего множество славных побед на суше и на море, но и мудрого политика, глубоко чувствующего все тонкости той или иной формы правления. В свое время, командуя флотом, действовавшим против Секста Помпея, утвердившегося на Сицилии младшего сына Помпея Великого, врага Октавиана, Агриппа изобрел важное усовершенствование в военно-морском деле. Он ввел так называемый «гарпакс» – обитое железом бревно, снабжённое с обеих сторон кольцами. К одному концу крепился железный крюк, к другому же канаты. С помощью катапульты гарпакс забрасывался на вражеский корабль, крюк цеплял его, а канатами вражеский корабль подтягивался к римскому, и римские воины получали возможность перейти на корабль противника для рукопашного боя, в коем у них соперников не было.

Наверное, речь Агриппы по его замыслу должна была стать своего рода словесным гарпаксом и, что называется, зацепить Октавиана за душу. Но хладнокровный и расчётливый наследник божественного Юлия не пошел на поводу у внешне убедительных, но, увы, оторванных от жестких реалий тогдашней римской жизни высоконравственных советов испытанного воина. Но поскольку свою единовластную монархию он замечательно красиво нарядил в республиканские одежды, то доблестный Агриппа не стал сопротивляться нововведениям, более того, он охотно помогал Октавиану в его единовластном правлении. Наличие иного мнения не помешало Агриппе поддерживать Августа во всем так, будто он сам был инициатором этих дел [25].

Речи Агриппы Август предпочел речь Мецената, с которой тот обратился к правителю Римской державы. Её сохранил для потомков тот же Дионом Кассий. Меценат – интеллектуал, знаменитейший покровитель искусств, чье имя стало в истории человечества нарицательным, чётко изложил Августу преимущества единовластия, основывая свои доводы не на идеальных конструкциях, а на суровой истине реальной жизни: свобода говорить и делать что угодно, если люди разумны, ведет к всеобщему благу, если же не разумны – к гибели. Свобода – преимущество лучших, пусть каждый исполняет свой долг, в этом и есть свобода; чернь же надо держать в руках, ибо свобода черни – рабство лучших.

Реальность последних десятилетий республики лила воду на мельницу Мецената, а не Агриппы… Август не мог этого не видеть. Но ведь оставались и те, кто думал иначе.

Агриппы давно уже не было в живых, но Тиберий вправе был предполагать, что в Риме, и прежде всего в среде сенаторов, ностальгия по республиканским временам не умерла. Более того, перед ним был пример совсем недавний. Его младший брат Децим Клавдий Нерон, именовавшийся также Нерон Клавдий Друз и вошедший в историю под именем Друза Старшего, был убежденным республиканцем. Это тот самый Друз, с которым Тиберий совершал поход в глубь Германии, когда римляне впервые достигли берегов Альбиса (Эльбы). Тот самый Друз, который «был первым римским полководцем, который совершил плавание по Северному океану и прорыл за Рейном каналы для кораблей» [26]. Друз нелепо погиб после неудачного падения с лошади, сломав бедро. Тело его отправили в Рим, где оно было погребено на Марсовом поле, и сам Тиберий, глубоко скорбя, сопровождал любимого брата и боевого товарища, следуя пешком за колесницей с телом покойного. Не мог не знать Тиберий политических пристрастий Друза, которые, кстати, в Риме получили столь широкую известность, что «считалось, что если бы он завладел властью, то восстановил бы народоправство» [27]. Примерно о том же свидетельствовал и Светоний: «Говорят, он равно любил и воинскую славу, и гражданскую свободу: не раз в победах над врагом он добывал знатнейшую добычу, с великой опасностью гоняясь за германскими вождями сквозь гущу боя, и всегда открыто говорил о своем намерении при первой возможности восстановить прежний государственный строй» [28].

Более того, известно, что Друз написал письмо, в котором прямо предлагал добиться от принцепса восстановления республики, что, кстати, очень не понравилось Тиберию и он даже выдал это письмо Августу [29]. Для Друза, правда, это последствий не имело.

С вероятностью сохранения подобных настроений в верхах римского общества и даже в собственной семье Тиберий не мог не считаться. Отсюда, по всей видимости, и столь не свойственные ему нерешительность и растерянность в момент обретения высшей власти в Империи. Великий полководец – а Тиберий, несомненно, был таковым, о чём свидетельствуют его многочисленные победы порой над целыми полчищами врагов, – не может быть нерешительным. Значит, сама ситуация, в каковой он оказался, была слишком уж непростой и, главное, непривычной. В истории, кстати, не раз бывали случаи, когда прославленный военачальник, не дрогнувший в самые ужасные моменты самых жестоких битв, как мальчишка терялся в делах политики гражданской и в среде этой чувствовал себя крайне неуютно и выглядел порой просто жалко. Такое, кстати, случалось и с Наполеоном. Потому не стоит упрекать Тиберия за его не слишком уверенное в себе поведение в дни после смерти Августа. Важен результат: Тиберий получил верховную власть. Теперь важнейший вопрос был другой: как он сумеет наследием Августа распорядиться? Будет ли он столь же успешным принцепсом, сколь был победоносным полководцем? Сферы деятельности эти сильно разнятся, и потому ответ на этот вопрос могло дать только время.

Обретение власти Тиберием прошло достаточно спокойно, без серьёзных попыток оспорить её в столице Империи. Однако вскоре в Рим приходят известия о грозных мятежах в провинциях и, главное, о мятеже в легионах, пожелавших увидеть во главе Римской державы совсем иного человека… Невольным свидетелем этих грозных событий стал и наш герой – двухлетний малыш Гай Юлий Цезарь, уже получивший в военном лагере забавное прозвище Сапожок – Калигула.