Калигула в реалиях эпохи - Князький Игорь Олегович

Опасность новому принцепсу действительно грозила с разных сторон. Не случайно Тиберий не раз говаривал: «Я держу волка за уши» [30]. И действительно, ему было чего опасаться. Раб убитого Агриппы Постума Клемент, винивший, возможно и не без оснований, Тиберия в гибели своего хозяина, собрал для мести за него немалый отряд. Один из жрецов-понтификов, представитель знатного рода Скрибониев Луций Скрибоний Либон, недовольный переходом власти в руки Тиберия, стал тайно готовить переворот. Правда, кого он хотел видеть во главе Римской державы – неясно.

С этими опасностями Тиберию удалось справиться без особого труда. Клемента захватили в плен хитростью, заговор же Либона был достаточно быстро разоблачён, и только по причине высокой знатности его рода и родственной связи его с Августом – первая жена Октавиана была из рода Скрибониев – Тиберий вначале проявил великодушие. Кроме того, он не хотел начинать правление слишком сурово, и потому Либон был привлечён к ответу перед сенатом только год спустя. Любопытно, что, оставив Либона на свободе, Тиберий всё же принял необходимые меры предосторожности, дабы тот не вздумал снискать себе лавры Брута. Когда в присутствии Тиберия Либон в числе прочих жрецов-понтификов приносил положенные жертвы богам, то принцепс велел выдать ему для совершения обряда не традиционный стальной жреческий нож, а нож свинцовый, каковым зарезать человека сложно. А когда Либон однажды напросился к Тиберию на тайный разговор, то тот согласился разговаривать с ним только в присутствии своего сына Друза Младшего. Более того, прогуливаясь с Либоном, Тиберий, как бы опираясь на его правую руку, постоянно её сжимал, наверное, полагая, что тем самым лишает недруга возможности нанести удар. По счастию, Либон, очевидно, не был левшой.

Много более грозными были, разумеется, мятежи легионов. Здесь надо вспомнить положение римской армии во времена Августа. В первые годы после окончания гражданской войны Август был очень щедр к воинам. Богатейшая добыча, захваченная в Египте после победы над Антонием и Клеопатрой, позволила от души вознаградить легионеров победоносной армии. Однако, добыча вскоре истощилась, начались новые войны, пошли очередные завоевания, а всё это стоило больших денег. Вот потому-то скоро начались невыплаты жалования легионерам. Пусть и успешные завоевания новых земель стоили немалых затрат и потерь.

Солдат стали и задерживать на службе сверх установленного двадцатилетнего срока. Желанная отставка и получение обещанного после окончания службы земельного надела отодвигались на неопределённое время, порой на долгие годы. Растущее и становящееся все более и более заметным недовольство легионеров воинские начальники пытались гасить усилением и без того суровой в римской армии дисциплины. Участились телесные наказания. В одном из легионов, стоявших в Паннонии, центуриона Луцилия «солдатское острословие отметило прозвищем «Давай другую», ибо, сломав лозу о спину избиваемого им воина, он зычным голосом требовал, чтобы ему дали другую и еще раз другую» [31].

Таким образом, поводов для недовольства в армии было предостаточно и мятежные настроения постепенно накапливались. Непосредственным же толчком к бунту стала перемена власти в Риме. Событие в римской жизни новое, непривычное и потому могущее вызвать самую неожиданную реакцию. Особенно там, где было множество недовольных. В армии таковых хватало, и потому именно там «смена принцепса открывала путь к своеволию, беспорядкам и порождала надежду на добычу в междоусобной войне» [32].

Первый мятеж вспыхнул в паннонских легионах, в летнем лагере, где размещались три легиона под командованием Юния Блеза. Блез почему-то решил, что наилучший способ траура по Августу – освобождение легионеров от тягот повседневной службы. Последовавшая внезапная и непривычная праздность повлияла на войско наихудшим образом. Недовольство своим положением не только не ослабло, но, не придавленное суровой воинской дисциплиной, выплеснулось наружу.

Когда массой людей, тем более людей вооружённых, овладевают мятежные настроения, непременно объявится и мятежный предводитель. Так случилось и в Паннонском летнем лагере трёх легионов. Мятежным предводителем стал легионер Перценний. Основой его лидерских качеств стал немалый театральный опыт – некогда он был предводителем театральных клакеров. Потому быстрый на язык проходимец хорошо умел распалять людей. А уж когда это сборище людей, имеющих самые серьёзные основания для недовольства… Надо сказать, что Перценний справедливо делал упор на то, что, когда же ещё требовать облегчения службы, если не «безотлагательно, добиваясь своего просьбами или оружием от нового и ещё не вставшего на ноги принцепса?» [33]

Мятежники под предводительством Перценния довольно быстро составили краткий, но чёткий перечень своих требований, который нельзя не признать справедливым и, что особенно важно, достаточно умеренным и в основном выполнимым. Главным было требование обязательного ограничения службы шестнадцатью годами. После окончания обязательной службы солдат уже не должны были бы оставлять на положении вексиллариев – воинов, освобождённых от несения обычной службы и призываемых в строй только в случае военных действий. Отслужившим же воинам должно было бы выплачивать достойное вознаграждение наличными деньгами, поскольку земельные участки в виде награды за десятилетия службы солдат-ветеранов уже мало привлекали. Тем, кто продолжал нести службу, жалование должно было быть установлено в 16 ассов (1 денарий) в день. При этом мятежники справедливо указывали на то, что воины преторианских когорт получают два денария в день и их служба действительно ограничивается шестнадцатью годами. А разве можно сравнивать службу преторианцев, в мирной Италии охраняющих Рим и особу принцепса, со службой легионеров в пограничных армиях, где они «пребывая среди диких племён, видят врагов тут же за порогами палаток»? [34]

Растерявшийся Юний Блез пытался воздействовать на мятежников упрёками, которые плохо действовали на разгорячённых солдат. Тогда он согласился отправить уполномоченным от недовольных своего сына, который должен был добиться главного: ограничения службы шестнадцатью годами. После этого наступило некоторое успокоение, но дерзость мятежных воинов только возросла, поскольку они убедились, «что, отправив сына легата ходатаем за общее дело, они угрозами и насилием добились того, чего не добились бы смиренными просьбами» [35].

Тем временем разложение дисциплины в легионах обернулось грабежами окрестностей, и Блез попытался восстановить порядок, прибегнув к суровым наказаниям грабителей, прежде всего тех, кто был захвачен с добычей. В ход пошли наказания плетьми, заключение в темницу. Но запоздалая суровость только подстегнула ярость мятежников, у которых помимо Перценния выдвинулся ещё один дерзкий предводитель, некто Вибулен, также рядовой легионер. Он перед возбужденной толпой обвинил Блеза в убийстве своего брата, которого, кстати, у него, отродясь, не было. Свою скорбь по безвременно погибшему от злодейских рук рабов Блеза никогда не существовавшему брату Вибулен изображал настолько убедительно, что мятеж стал стремительно принимать крайние формы. И пусть вскоре выяснилось, что легат совершенно не виноват в том, в чём Вибулен его обвинил (это, правда, спасло Блезу жизнь), мятежники разграбили имущество бежавших в страхе трибунов и центурионов, а печально знаменитый центурион Луцилий по прозвищу «Подай другую!» был убит. Дело едва не дошло до прямого сражения между легионами, когда восьмой и пятнадцатый легионы готовы были поднять друг против друга оружие, но решительность воинов девятого легиона предотвратили братоубийственное столкновение.