Там, где крадут сердца - Имз Андреа

— Не может быть.

Женщина фыркнула.

— Я же не слабоумная, — уперлась я. — Я, может, и не знаю войны, но я знаю, что такое военное время. Солдаты, оружие, голод. А мы всегда жили в мире. Нам всегда всего хватало. Наши мальчишки доживали до старости, толстели и умирали. Игрушечный деревянный меч — вот и все их оружие.

— Бывают и другие войны, — сказала староста, — если их ведет король вроде вашего. — Она поднялась на ноги, громко цыкнула, подошла к костру и поворошила угли. — Увидишь.

— Я не понимаю, — сказала я.

— Ваш король уже сотню лет терзает нашу страну. Ему не нужна армия. У него есть волшебная сила сердец.

Она достала из кошеля на поясе кисет с табаком, папиросную бумагу и принялась скручивать папиросу.

— Раньше ничто не мешало нам путешествовать туда и обратно, — снова заговорила она. — У меня родня в вашем королевстве. Была. Не знаю, живы ли они еще. Не знаю, что с ними произошло. Уже сто лет братьев и сестер, друзей и влюбленных разделяет преграда. Мы бы о вас почти забыли, если бы не туман, который пробивается оттуда.

— Пробивается оттуда?

Женщина кивнула. Я молча, с нарастающим ужасом, слушала ее, и удобная ложь о моем королевстве уступала место правде.

А женщина рассказывала, что туман с каждым годом пробивался все глубже. Он с самого начала, еще до того, как люди научились бояться его, наползал быстро, пожирая все на своем пути. Целые поселения — мужчины, женщины и дети — исчезали в тумане, который захлестывал и поглощал их. Хуже, чем поглощал: он пожирал их души и делал их частью себя.

Мощная, почти непроницаемая волшебная сила сердец, которую уловил Сильвестр, исходила от этих людей, пожранных туманом и превращенных в армию призраков; их сердца стали топливом для бесконечно растущего, ненасытного колдовства.

Все, кто жил рядом, снялись с места и бежали, бросив дома и поля. С годами туман короля Дария замедлил движение, но он мало-помалу вторгался в соседние королевства, его владения разрастались, чужие — сокращались.

— Тогда почему вы живете здесь, так близко к туману? — спросила я. — Если это опасно?

— Нас поставили по мере наших сил защищать границы, — объяснила староста. — Мы отмечаем его края на карте, записываем скорость, с которой он движется, отмечаем, если он необычно ведет себя. У нас имеются собственные волшебные делатели — иногда им удается на время задержать его. Каждые несколько месяцев нам приходится сниматься с места и уходить глубже в королевство — так мы можем выполнять свой долг, не подвергая людей опасности.

— А кто она — Уточная Ведьма? Тоже ваша волшебная делательница?

— Не совсем. Но ей приходится жить отдельно от нас. Увидишь.

Слова старосты прозвучали пугающе.

— Так вы пропустите нас к ней?

— Да. Она знает, что с вами делать.

***

Нам позволили подъехать к самым владениям Уточной Ведьмы — лесу недалеко от тумана; границу охраняли несколько верховых.

Мы с Корнелием оставались в карете, Сильвестр — в клетке. У клетки были колеса, и ее тащили две лошади, на которых сидели всадники. С нами никто не разговаривал.

— Что ты обо всем этом думаешь? — спросила я Корнелия.

— Не понимаю, почему они не бросили вас обоих в туман, как только разглядели волшебного делателя.

— Да, особых причин помогать нам у них нет.

— А может, они хотят сделать это руками Уточной Ведьмы?

— Спасибо, ты меня очень обнадежил.

Карета остановилась. Выглянув в окно, я увидела, что наши провожатые остановили ее у самой чащи. Лошади беспокойно фыркали, отчего в холодном воздухе повисали плюмажи пара, и рыли мерзлую землю. Дальше дорога тянулась в тени деревьев.

— Приехали, — объявил один из верховых, открывая дверцу кареты.

— И дальше мы поедем без вас?

— Да, но это вы взять с собой не сможете. Волшебное здесь не выживает. — И он постучал кулаком по карете.

Здесь не выживает волшебное? Что же будет с Сильвестром и Корнелием? Я вылезла из кареты, кот последовал за мной.

Пока наша охрана открывала клетку и развязывала Сильвестра, я стояла, грея ладони дыханием. Волшебник распрямился, руки и ноги у него затекли. Я заметила, что стражники держались от него подальше. Даже лошади отошли в сторону.

— В добрый час, — пожелал один из провожатых, еле заметно улыбаясь. — Сюда. — И он указал на тропку, змеившуюся между деревьями.

Провожатые ускакали. Корнелий крепко потянулся и сказал:

— Я и не знал, как это тяжело — ни с кем не разговаривать. Наверное, я уже привык.

— Лучше было помолчать, — сказала я. — Если они так отнеслись к волшебному делателю, то вряд ли пришли бы в восторг при виде говорящего кота.

Сильвестр потер розоватые следы от веревок.

— Спасибо, что не стал… колдовать, — сказала я.

— Это бы не помогло.

Мы уставились в чащу — неволшебное, как предполагалось, пространство, — а она, кажется, в ответ уставилась на нас. Мне казалось, что на нас что-то смотрит, что оно слушает нас. Не сказать, чтобы недружелюбно — скорее, оценивающе. Оно прикидывало, кто мы: друзья или враги.

— Я туда не пойду, — объявил Корнелий. — Вдруг оно похитит мой голос, и он никогда больше ко мне не вернется?

— Не поспоришь, — согласилась я. — Можешь подождать нас здесь.

— А долго?

— Ну откуда мне знать. Я понятия не имею, что нас там ждет.

— Ладно. — Корнелий поточил когти о ствол и изящно расположился под деревом.

— Готов? — спросила я Сильвестра.

Он кивнул, хоть и выглядел слегка обеспокоенным.

— Хорошо, — сказала я и переступила невидимую грань.

Во всем мире не найти человека, который был бы так же далек от магии, как я — полная противоположность любому волшебнику, — но даже я сразу почувствовала: что-то изменилось. Мир уплотнился, сгустился, в нем даже повисла легкая дымка; я видела, как сквозь траурную вуаль.

Судя по тому, что происходило с Сильвестром, он ощутил эту перемену так, будто ему на голову обрушился мешок камней. Его высокая фигура согнулась пополам, и волшебник начал задыхаться, хватаясь за сердце.

Его судороги немного походили на то, что я чувствовала во время приступов сердечной боли, отметила я с псевдонаучным интересом, а также изрядной долей злорадства.

— Помоги, — задыхаясь, проговорил он.

Должна признаться, что его мучения доставляли мне некоторое удовольствие — после всего, что я по его милости испытала, хотел он того или нет. Но я все-таки подошла к нему. Не зная, что делать, я обхватила его за плечи в знак поддержки. Волшебник тяжело навалился на меня, отчего я чуть не упала, но все же устояла.

Я уже приготовилась к тому, что сейчас меня, как всегда, захлестнет волна любви и желания, но ничего не произошло. Я в изумлении отступила, и Сильвестр чуть не упал.

— Ты чего?! — крикнул он, почти как простой смертный.

— Ничего, — прошептала я. — Совсем ничего.

— В каком смысле?

— Я ничего не чувствую, — сказала я уже громче и выпрямилась.

Плечи расправились, в горло свободно полился чистый воздух. Я даже не осознавала, насколько напряжена. Неделями.

Ужасные, прекрасные, всепоглощающие любовь и наваждение прошли, отступили, словно лихорадка. И, как после лихорадки, я ощущала легкость, чистоту и свободу, слегка вздрагивая оттого, что кожа моя теперь заново привыкала облекать обычную, прежнюю Фосс, а не кипящую ядовитую страсть, которую едва удавалось сдерживать. Воздух даже в этом странном, тяжком месте казался свежим.

А вот Сильвестр выглядел ужасно. Под глазами от усталости залегли фиолетовые тени, щеки под точеными скулами ввалились.

— Ты разве не чувствуешь? — с трудом выговорил он.

— Заклятие, — сказала я. — Заклятие рассыпалось. Оно здесь не действует.

Больше того. Теперь, когда невыносимые любовь и преданность, вызванные заклятием, прошли, я по-настоящему ощутила, что у меня нет половины сердца. Я испытывала сосущую пустоту — словно в голодном животе, — но чувство было более глубоким, сильным. Наверное, что-то подобное переживает мать после того, как дитя покидает ее утробу.