Колодец желаний. Исполнение наоборот (СИ) - Тамга Чулпан

Мужчина вскрикнул, схватился за горло, его лицо налилось кровью, глаза вылезли из орбит. Он начал задыхаться, падая на колени, хотя физически на его шее ничего видимого не было — только странная, тёмная дымка. Это было удушье от материализованной ненависти.

Чуть дальше молодая девушка в блестящем платье, только что с завистью смотревшая на подругу и думавшая: «Вот бы и у меня такое было», вдруг взвизгнула.

Её собственное платье начало меняться. Ткань, ярко-синий атлас, стала бесконечно удлиняться, плодиться, выстреливая новыми складками, рюшами, бантами. Она не рвалась — она росла, наматываясь на девушку, как кокон шелкопряда.

Через секунду её было почти не видно под горой переливающейся материи, которая продолжала нарастать, становясь всё тяжелее, придавливая её к земле. Девушка билась в тисках собственной зависти, превращённой в удушающую роскошь.

У ребёнка лет пяти, которого отец держал на плечах, и который всего минуту назад радостно кричал: «Хочу все игрушки!», начало твориться нечто невообразимое.

Из-под гигантской ёлки, из теней между ларьками, из-под снега поползли игрушки. Но не настоящие. Искажённые, кошмарные пародии. Куклы с вытянутыми, как у голодных духов, лицами и слишком длинными руками, которые волоклись по снегу. Машинки с зубастыми решётками радиаторов и горящими красными фарами-глазами. Плюшевые мишки, чья плюшевость обернулась клочьями грязной шерсти, из-под которой торчали острые, проволочные каркасы.

Они двигались не как игрушки, а как насекомые, рывками, с неприятным шелестом и скрежетом. И все они ползли к ребёнку. Мальчик замер, его лицо исказилось ужасом, а потом он закричал — пронзительно, до хрипоты.

Его желание обладать всем обернулось кошмаром, где всем хотят обладать им.

Над всей площадью, из смеси запахов — жареных каштанов, глинтвейна, пота, духов и страха — начал конденсироваться гигантский, полупрозрачный образ. Он был похож на золотую монету, символ самого примитивного «хочу». Но монета была кривой, шершавой, будто отлитой плохим литейщиком в подпольной мастерской.

С её поверхности капала липкая, чёрная, как нефть, смола, которая, падая в снег, не застывала, а растекалась, испуская тяжёлый, сладковато-гнилостный запах чистой, неразбавленной жадности. Этот запах вызывал тошноту и головокружение.

Но это было только начало. Кошмар не ограничивался площадью. Артём, его сознание всё ещё частично связанное с ядром через дымящийся «Осколок», видел вспышки тревог по всему городу.

В спальных районах, где люди смотрели телевизор, из экранов начинали вылезать фигуры ведущих, но с раздутыми, гротескными ртами, вещающими о страхах зрителей. В больницах инструменты в руках у врачей начинали шевелиться, как живые, отражая скрытое отчаяние пациентов. В домах стариков из стен проступали тени давно умерших родственников, но не для утешения, а для упрёка.

Сырой Эфир, как ядовитый туман, проникал всюду, находя малейшую трещину в психике и вытягивая наружу самое тёмное, самое постыдное, самое неоформленное.

Это была не магия исполнения желаний. Это была магия уродства, магия буквального, гипертрофированного воплощения.

Кирилл, поняв, что не может навязать городу одно большое, прекрасное «хочу», решил дать волю миллионам маленьких, больных, уродливых «хочу». Пусть они сами себя сьедят. Пусть реальность погрузится в кошмар спонтанных, неконтролируемых материализаций.

Паника, на этот раз настоящая, животная, слепая, охватила площадь мгновенно. Пропало ошеломлённое спокойствие, испарилась тихая радость. Их сменил primal fear — древний, доисторический ужас перед непознаваемым и враждебным.

Люди метались, уже не видя друг друга, давя, сбивая с ног, пытаясь стряхнуть с себя кошмарные проявления своих же мыслей, которые цеплялись, как пиявки, душили, как удавы.

Воздух наполнился не криками, а одним сплошным, многоголосым рёвом ужаса, в котором тонули отдельные плачи, мольбы, проклятия.

И над всем этим адским симфоническим оркестром, с балкона ратуши, как дирижёр, наблюдал Кирилл Левин. Он не улыбался. Его лицо было серьёзно, сосредоточено. Он проводил решающий эксперимент. И ждал результата.

Артёма отбросило первой, плотной волной пси-искажения прямо к стволу липы. Удар пришёлся по ребрам, воздух вырвался из лёгких со свистом. Боль в груди от «Осколка» стала белой, ослепляющей. Казалось, раскалённая спица проходила насквозь, от ключицы до позвоночника.

Он видел сквозь пелену слёз от боли, как Вера, побледневшая как снег вокруг, судорожно, с безумной силой сжимает в кулаке жетон. Её костяшки побелели даже сквозь кожаную перчатку.

Морфий на её шее взъерошился, его медно-тёплое свечение померкло, сменившись тревожным, ядовито-фиолетовым пульсирующим светом, как у гниющего фосфора. Он жалобно запищал, звуком, похожим на скрип ножа по стеклу.

Вера не обращала на это внимания. Она смотрела на этот бушующий хаос, на искажающиеся лица, на ползущие тени, и её глаза — всегда такие зелёные, острые, насмешливые — теперь были полны не страха, а острого, почти физического страдания. Как будто каждый уродливый акт материализации, каждый крик отчаяния резал её по живому, оставляя не кровоточащие, но не менее реальные раны.

— Вера! — крикнул он, пытаясь перекричать нарастающий гул. Его голос был хриплым, потерянным.

Он попытался встать, но ноги не слушались. Он пополз к ней по снегу, который под его руками ощущался уже не холодным и хрустящим, а тёплым, липким, как желе.

— Канал! Ты должна слушать! Не отдельные желания, не этот крик! Общий фон! Ищи то, что осталось под всем этим! Ты слышала его! Оно ещё там!

— Я… не могу… — её губы, синие от холода и напряжения, едва шевельнулись. Голос был слабым, прерывистым. — Это больно, Артём. Это как… слушать, как кричит открытая рана. Все эти жадные, злые, мелкие, грязные мысли… они кричат так громко. Они заглушают всё. Они — это всё, что сейчас есть.

— Они не всё! — Артём, наконец доползший, схватил её за плечи, заставив встретиться взглядом. Он чувствовал её боль через то, что осталось от их канала, — она жгла, как концентрированная кислота, разъедая края его собственного сознания.

— Там, под этим слоем грязи, под этим криком, есть ещё то, что мы нашли! Тихие желания! Простые чувства! Страх не потерять, а защитить! Надежда не получить, а дожить! Усталость не от мира, а от борьбы с ним! Любовь к этому месту, не потому что оно идеально, а потому что оно своё! Они ещё не мертвы, Вера! Они просто задавлены! Их заглушили! Ты должна их услышать! Ты единственная, кто может!

— Как?! — в её голосе прорвалось отчаяние, настоящая, детская беспомощность, которую Артём никогда от неё не слышал. Слёзы, смешиваясь с кровью из носа, потекли по её грязным щекам. — Их не слышно! Я пытаюсь, но это как пытаться услышать шёпот в цехе кузнечного пресса! Они… их нет!

Артём отпустил её плечи и откинулся на корточках, судорожно дыша.

Его взгляд упал на интерфейс ядра, который всё ещё мерцал перед его внутренним взором, хотя изображение уже двоилось и плыло. Система ИИЖ бушевала тревогами. «МЕЧТАтель» на другом конце канала отчаянно пытался фильтровать входящий сырой поток, но его фильтры, рассчитанные на аккуратные, структурированные запросы, захлёбывались почти мгновенно.

Они забивались липкой, агрессивной массой искажённых паттернов, как лёгкие копотью. Предупреждения о перегрузке множились: «Буфер 7-A переполнен… Фильтр энтропии отключён… Нейросеть классификатора дала сбой… Рекомендуется полное отключение ядра от внешнего Эфира…».

Стандартные протоколы, весь его арсенал инженера-исполнителя, были бесполезны. Они были созданы для точечных, контролируемых вмешательств в предсказуемую среду, не для погодной катастрофы в самом океане реальности.

И тогда Артём Каменев, инженер-исполнитель желаний 3-го разряда, главный педант Отдела контроля материализации, фанат регламентов, правил и предписанных процедур, человек, чья жизнь была построена на принципе «сначала инструкция, потом действие», принял самое нелогичное, самое безрассудное, самое безумное и в то же время единственно возможное решение в своей жизни.