Колодец желаний. Исполнение наоборот (СИ) - Тамга Чулпан

Он нарушил главный протокол. Не побочный, не рекомендательный. Главный.

Пункт 1.1.1 Основного регламента Института Исполнения Желаний, напечатанный жирным шрифтом на первой странице каждого учебного пособия и выгравированный на табличке в вестибюле, гласил: «Прямое, незащищённое соединение оперативного интерфейса ядра системы с сознанием оператора или любого стороннего субъекта категорически запрещено. Данное действие влечёт за собой высокий риск необратимых нейронных повреждений, потери личности, фатального отказа биологических систем оператора и каскадного разрушения архитектуры ядра. Виновные подлежат немедленному отстранению и уголовному преследованию».

Артём мысленно взял этот пункт, этот краеугольный камень его профессионального мира, и отшвырнул его куда подальше.

В тот момент, когда он это сделал, внутри него что-то щёлкнуло — не в голове, а где-то глубже, в том самом месте, где когда-то жил мальчик, бросавший бумажный самолётик с желанием, чтобы мама вернулась. Этот мальчик, оказывается, не умер. Он просто ждал своего часа.

— «Гнездо», — он сказал в микрофон, и его голос был спокоен, плоским, как поверхность озера перед бурей. — Я отключаю все фильтры ядра, включая базовые буферы безопасности. Перенаправляю весь входящий поток сырого Эфира напрямую через себя. Полный отказ от экранирования. И подключаю выходной порт не к системе стабилизации, а непосредственно к каналу «Резонатора». К нашей прямой связи.

В наушнике наступила мёртвая, давящая тишина. Даже помехи стихли.

Потом эфир взорвался. Голос Стаса Воробьёва, всегда такой устало-циничный, теперь был чистым, неконтролируемым ужасом:

— КАМЕНЕВ, ТЫ СОШЁЛ С УМА? СБЕЙТЕ ЕГО ТЕМПЕРАТУРУ, ОН БРЕДИТ! Это не протокол, это самоубийство! Ты понимаешь, что значит «напрямую»? Ты станешь громоотводом для всего этого дерьма! Твоя нервная система не выдержит и десяти секунд! И ты подключаешь это к ней? Ты сожжёшь ей мозг за миг! Сделаешь из неё овощ! И свой тоже! Прекрати это немедленно, это приказ!

— Альтернатива, Станислав Иванович, — холодно, почти вежливо парировал Артём, — это сидеть и смотреть, как город сходит с ума, как люди убивают друг друга видениями собственных страхов, как Хотейск превращается в филиал ада. У нас нет времени на полумеры. У нас нет запасного плана. И я не подключаюсь к её сознанию напрямую. Я становлюсь буфером. Живым, аналоговым буфером. Я пропущу поток через себя, частично его стабилизирую, срежу самые острые пики, и направлю ей — не в мозг, а в тот самый канал, что у нас уже есть. В нашу синхронизированную связь. Она станет… чище. Достаточно, чтобы она смогла услышать то, что нужно. Теория.

— Теория, блин, шиза! — в эфир ворвался истеричный голос Лёши. — Мы моделировали! Шансы на успешную стабилизацию потока живым оператором без фильтров — 0.3 %! Шансы на сохранение личности у «Резонатора» при таком подключении — ещё меньше! Это ноль! Абсолютный, круглый ноль! Ты убьёшь друг друга ни за что!

— Принимаю, — тихо, но чётко сказала Вера.

Они оба посмотрели на неё.

Она стояла, всё такая же бледная, но слёз больше не было. Её лицо было мокрым от крови и пота, но выражение на нём стало твёрдым, решительным. Она смотрела на Артёма, и в её глазах не было ни страха, ни сомнения.

Было то самое глубинное, безоговорочное доверие, которое они выстрадали за эти адские сутки — через взаимное раздражение, через обмен колкостями, через боль синхронизации, через видение самых тёмных уголков друг друга.

Они были не союзниками. Они были одним инструментом. И инструмент должен выполнять свою функцию.

— Делай, — сказала она просто. — Пока не поздно. Я готова.

Артём кивнул. Больше слов не было.

Он закрыл глаза, отключив визуальный шум реальности, и полностью погрузился во внутренний интерфейс. Его пальцы, дрожащие от холода и боли, взлетели над обожжённой кожей, где был «Осколок». Не было кнопок, не было экрана — только мысленные команды.

Он нашёл в глубинах архитектуры ядра систему фильтрации — сложную, многослойную сеть, которая защищала оператора от обратной связи. Он отключил её. Один за другим.

Красные предупреждения, кричащие сиренами, вспыхивали перед его внутренним взором, сливаясь в один сплошной багровый фон. «КРИТИЧЕСКИЙ ОТКАЗ БЕЗОПАСНОСТИ». «ПРЯМОЙ КОНТАКТ С НЕФИЛЬТРОВАННЫМ ЭФИРОМ». «УГРОЗА ЖИЗНИ ОПЕРАТОРА».

Он игнорировал их. Он мысленно отодвинул их в сторону, как занавес.

Потом он нашёл то, что искал — глубинную, почти инстинктивную панель управления тем самым каналом, что связывал его с Верой. Не искусственный имплант, а ту самую, хрупкую, живую нить понимания, что родилась в муках синхронизации.

И вместо того чтобы беречь её, лелеять, защищать, как драгоценность, он взял и раскрыл её настежь. Сделал не тропинкой в лес, не мостиком через ручей. Сделал её скоростным шоссе. Магистралью. Тоннелем, достаточно широким, чтобы пропустить поезд.

— Подключаюсь, — прошептал он, и это было не слово, а последний выдох перед прыжком в бездну. — Готовься, Вера. Это будет… больно.

И он подключил.

Если предыдущее открытие канала, когда они только начали работать вместе, можно было сравнить с Ниагарским водопадом, обрушившимся на них, то теперь на них обрушился целый океан. Не водный, а огненный. Океан сырого, нефильтрованного, безумного Эфира.

Поток хлынул в Артёма. Это была не просто энергия желаний. Это была сама первородная ткань реальности, но разорванная, перекрученная, заражённая вирусом левинской идеи, пропущенная через мясорубку тысяч испуганных умов.

Артём почувствовал, как его сознание — упорядоченное, структурированное, выстроенное по полочкам — начало растягиваться, рваться на части, как тонкая бумага в урагане. Он перестал быть человеком. Он стал точкой входа. Проводником.

Он видел миллионы образов одновременно, и все они накладывались друг на друга, создавая невыносимый калейдоскоп безумия. Золотые горы, которые таяли и текли, как жидкая грязь, заливая всё вокруг. Лица любимых — его мама, какой он её помнил в детстве, — которые расплывались, превращаясь в гримасы отвращения, потом в черепа, потом в абстрактные пятна цвета.

Детские смехи, которые на его слуху превращались в визг, потом в тишину, потом в навязчивый, монотонный стук.

Он чувствовал запахи, которых не могло быть — запах горящего сахара и гниющего мяса, запах свежей типографской краски и старой мочи, запах страха, который имел вкус меди на языке.

Он ощущал тактильные галлюцинации — по его коже ползали насекомые из света, его обжигал то холод, то жар, кости ломило, будто их выкручивали из суставов.

Боль была вселенской. Она не имела локации. Она была везде. Она была самим фактом его существования.

Он чувствовал, как горят синапсы, как трещат, ломаются нейронные связи, выстроенные годами обучения и опыта. Он слышал, как в его собственном черепе что-то хрустит, не физически, а на каком-то более глубоком, информационном уровне.

Это ломалась его личность. Артём Каменев, инженер, педант, человек правил, начинал рассыпаться.

Но он не отключался. Не позволял потоку смести себя полностью.

Где-то в самой глубине, в ядре его существа, работал его инженерный ум. Его педантичная, вышколенная годами дисциплина, его способность к анализу и систематизации — всё это, доведённое до автоматизма, работало теперь на пределе, на последнем издыхании.

Он не пытался понять этот хаос. Это было невозможно. Он лишь делал то, для чего был создан как специалист: он пропускал поток через себя. Как молниеотвод. Как трансформатор.

Он не мог его остановить. Но он мог… слегка изменить его характеристики.

Его сознание, превратившееся в чистое, безличное вычислительное устройство, начало на лету анализировать входящие данные. Искало паттерны не смысла, а структуры. Энтропийные всплески. Эмоциональные частоты. И пыталось их… сгладить.

Не отфильтровать — на это не было ни мощности, ни времени. Просто слегка приглушить самые резкие перепады, срезать самые острые, режущие «углы» искажённых желаний, немного выровнять общий фон.