Колодец желаний. Исполнение наоборот (СИ) - Тамга Чулпан

Они просто… выпустили его обратно. В тот же Эфир, что был отравлен. Но выпустили не как команду, не как просьбу, не как заклинание.

Они выпустили его как

факт

Как

напоминание

Как громкое, чистое, неоспоримое заявление о существовании.

«МЫ ЗДЕСЬ. МЫ ТАКИЕ. МЫ БОИМСЯ, НАДЕЕМСЯ, УСТАЛИ, ЛЮБИМ. И ЭТО — НАША РЕАЛЬНОСТЬ. НЕ ТА, КОТОРУЮ НАМ НАВЯЗЫВАЮТ. НЕ ТА, КОТОРУЮ МЫ САМИ ПРИДУМЫВАЕМ В СВОИХ САМЫХ ТЁМНЫХ ФАНТАЗИЯХ. НАША. НЕИДЕАЛЬНАЯ, БОЛЬНАЯ, УСТАЛАЯ, НО — НАША. И МЫ ЕЁ НЕ ОТДАДИМ.»

ГЛАВА 20: НЕ «ХОЧУ», А «БУДЕТ»

Тишина после схватки была не просто отсутствием звука. Она была плотной, осязаемой субстанцией, наполненной остаточными вибрациями разряженной магии, приглушёнными стонами, отдалённым воем сирен и тяжёлым, прерывистым дыханием двух людей, лежащих под старой липой. Артём, придя в сознание, первым делом ощутил эту тишину как физическое давление на барабанные перепонки. Потом вернулась боль — разлитая по всему телу, глухая, ноющая, с отдельными острыми вспышками в груди, где «Осколок» прожигал плоть, и в висках, где лопнули капилляры. Он лежал на спине, глядя в чёрное небо, усеянное редкими, неяркими звёздами, проглядывающими сквозь дымовую завесу над городом. Его сознание, недавно бывшее гигантским процессором, обрабатывающим океан данных, теперь представляло собой пустую, выжженную пустыню. Мысли возникали с трудом, медленно, как капли смолы.

Жив. Дышу. Вера...

Он с трудом повернул голову. Она лежала рядом, на боку, лицом к нему. Её глаза были закрыты, ресницы, слипшиеся от крови и снега, лежали на синяках под глазами. Из носа и ушей струйками текла алая кровь, яркая на фоне бледной, почти прозрачной кожи. Но губы были сжаты в тонкую, упрямую линию, а грудь поднималась и опускалась ровно, пусть и поверхностно. В её сжатой в кулак руке, прижатой к груди, сквозь прожжённую перчатку слабо светился жетон Деда Михаила — ровным, тёплым, медным светом, который, казалось, согревал её изнутри. Морфий, свернувшись в тугой, мохнатый клубок у неё на шее, походил теперь на маленького, спящего зверька из старой сказки, и его шерсть переливалась тем же успокоительным золотом.

Она жива. Они оба живы.

Артём попытался приподняться на локте, но тело не слушалось. Мышцы отказывались подчиняться, словно были перерезаны. Он лишь смог перекатиться на бок, чтобы лучше видеть её. И в этот момент их взгляды встретились. Вера открыла глаза. Они были такими же зелёными, острыми, но сейчас в них не было ни цинизма, ни ярости, ни даже боли. Была лишь глубокая, бездонная усталость и... понимание. То самое понимание, которое родилось в муках синхронизации и теперь прошло через горнило совместного кошмара. Она смотрела на него, и ему не нужно было слов, чтобы знать, что она чувствует. Он чувствовал то же самое. Пустота. Тишина. И странное, необъяснимое спокойствие поверх всего этого.

Она медленно, будто каждое движение давалось с невероятным трудом, разжала кулак. Жетон, тёплый и влажный от пота и крови, лежал на её ладони. Медный свет пульсировал в такт её слабому пульсу. Она посмотрела на жетон, потом на Артёма, и её потрескавшиеся губы дрогнули в попытке улыбнуться. Не получилось. Просто уголок рта дёрнулся.

— Глупо... — прошептала она, и голос её был хриплым, разбитым, но узнаваемым. — Драться... из-за куска металла... и тихих мыслей...

— Не из-за... — с трудом выдавил Артём, его собственный голос звучал как скрежет ржавых петель. — За... них. За право... иметь их.

Она кивнула, едва заметно, и закрыла глаза снова, как будто даже этот короткий диалог отнял последние силы. Артём тоже закрыл глаза, погрузившись в наблюдение за собственным разрушенным телом. Но странное дело — несмотря на боль, на опустошение, на чувство, что его буквально разобрали на молекулы и собрали обратно кое-как, где-то в самой глубине, под всеми слоями усталости, теплилась искра. Не триумфа. Не победы. Облегчения. Они сделали что-то невозможное. Они не просто победили. Они... остались собой. И сохранили город.

Его размышления прервал голос в наушнике. Сначала это были просто помехи, потом обрывки слов, и наконец голос Стаса Воробьёва, но не такой, каким Артём привык его слышать — устало-циничный, с подтекстом. Этот голос был чистым, без примесей, и в нём звучала тревога, граничащая с отчаянием.

–...Каменев! Полякова! Чёрт вас дери, ответьте! Если вы живы, дайте знать! Любой сигнал!

Артём снова поднёс дрожащую руку к уху, к микрофону. Он понял, что связь работает только в одну сторону — он слышит, но его микрофон, судя по всему, сгорел вместе с «Осколком». Он попытался пошевелить языком, чтобы что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип.

–...Вижу вас на камерах... у колодца... вы лежите... двигайтесь, если можете! — голос Стаса стал чётче, в нём появились нотки командного тона. — Говорит Воробьёв. Ситуация под контролем, но нестабильна. Волна эмиссии с фабрики прекратилась. Машина Левина вышла из строя. Но остаточные явления по всему городу. Люди в шоке. Много пострадавших. На площадь выезжают медики и наши группы. Держитесь. Мы идём к вам.

Артём попытался кивнуть, поняв, что его всё равно не видят. Он посмотдел на Веру. Она, кажется, тоже слышала — её брови слегка сдвинулись. Хорошо. Помощь близко. Осталось только продержаться. Он позволил сознанию снова поплыть, сосредоточившись на дыхании. Вдох. Выдох. Снег под щекой холодный. Откуда-то доносится плач. Или смех? Сложно отличить.

Но его инстинкты инженера, выжженные, но не уничтоженные, ещё работали. Часть его разума, всё ещё связанная с остатками интерфейса «Осколка», фиксировала изменения в энергетическом фоне. Да, мощная волна сырого Эфира прекратилась. Но в воздухе висели её последствия — как рябь на воде после брошенного камня. И где-то на краю его восприятия маячила другая аномалия. Не мощная, но... целенаправленная. Злая. Обиженная.

Он заставил себя открыть глаза и посмотреть на балкон ратуши.

Кирилл Левин всё ещё стоял там.

Он не двигался. Он смотрел вниз, на площадь, на двух лежащих у липы людей, на медленно приходящих в себя горожан. Его фигура, освещённая снизу, казалась вырезанной из чёрного льда. На его лице не было ни ярости, ни ненависти, ни даже разочарования. Было недоумение. Глубокое, детское, обидное недоумение. Он смотрел, как будто наблюдал за экспериментом, который по всем законам логики должен был дать один результат, а дал совершенно противоположный. Он не понимал.

Артём видел это даже на таком расстоянии. И в этот момент он почувствовал не злорадство, не торжество, а странную, почти жалость. Кирилл был гением. Безумным, опасным, но гением. Он создал невероятную машину, подчинил себе raw-магию, заставил работать то, с чем Институт боролся десятилетиями. И он проиграл. Не силе, не хитрости. Чему-то, чего он, в своей гениальной ограниченности, понять не мог.

Кирилл медленно поднял голову, его взгляд скользнул по площади, по колодцу, по ёлке, и наконец остановился на Артёме. Их взгляды встретились через сотню метров задымленного, морозного воздуха. И в этот миг Артём увидел в глазах Кирилла не просто недоумение. Он увидел вопрос. Немой, кричащий вопрос: «Как?».

Артём не смог бы ответить, даже если бы захотел. Но он знал ответ. Ответ был разбросан по всей площади, в каждом человеке, который, потирая виски, помогал подняться соседу, в каждой матери, прижимающей к груди плачущего ребёнка, в каждом старике, с недоумением оглядывающемся вокруг. Ответ был в тихих желаниях, которые не громче шёпота, но вместе звучат громче любого крика.

Кирилл, кажется, прочёл этот ответ в его взгляде. Потому что его лицо исказилось. Сначала просто дрогнуло, потом на нём появилась гримаса — не ярости, а чего-то более глубокого, более личного. Обиды. Той самой детской обиды, когда тебе не дали поиграть с самой красивой игрушкой, потому что она «не твоя». Или потому что ты сломаешь её. Его губы шевельнулись, он что-то сказал, но слова не долетели. Потом он резко развернулся и скрылся в тёмном проёме двери, ведущей внутрь ратуши. Исчез. Как призрак. Как тень.