Я – Легенда! Дилогия (СИ) - Бор Жорж

Князь Александр Игоревич Болотов поднялся по ступеням ровно в тот момент, когда часы в холле начали бить шесть. Старший швейцар, который здесь служил еще тогда, когда Александр Игоревич был молодым княжичем, принял трость и уважительным жестом указал на дальнюю гостиную. Ту, где у маленького окна, выходящего во внутренний двор, давным‑давно стояли два глубоких кресла и низкий столик под белой скатертью. На скатерти ждали: один графин с ледяной водой, и второй с тёмно‑янтарным напитком. Плюс две хрустальных рюмки, повёрнутые ножками вверх, чтобы в них не упала ни одна пылинка.

В кресле у окна уже сидел князь Степан Яковлевич Космачёв.

Глава княжеского рода Космачёвых был на год моложе хозяина рода Болотовых, но с возрастом эта разница начала играть в обратную сторону: Космачёв старел тяжело и красиво, как стареют люди, привыкшие к власти. Седина у висков отливала ровным серебром, плечи оставались прямыми, и даже в полумраке гостиной от него ощутимо тянуло сухим теплом, что было фоновым отголоском его родной стихии Огня.

– Александр Игоревич, – сказал он, вставая. – Я уже подумал, что ты не придёшь.

– Я никогда не опаздываю, Степан Яковлевич. Это ты приходишь раньше, чем нужно, и потом сердишься на «опоздавших».

Мужчины обнялись и Болотов опустился в кресло напротив, расправил полы пиджака и кивнул в сторону графина. Космачёв молча наполнил обе рюмки, поднял свою на высоту глаз, подержал секунду и без тоста, без каких‑либо слов выпил. Болотов сделал то же самое. Это был их давний, десятилетиями отлаженный ритуал, заменявший приветствия людям, которые слишком хорошо знали друг друга, чтобы тратить время на «здравствуй» и «как поживаешь».

Некоторое время оба молчали. За окном во внутреннем дворе кто‑то из младших служек неторопливо подметал каменные плиты, и шорканье метлы по камню было единственным, что нарушало тишину.

– Ну? – наконец произнёс Космачёв. – Что ты накопал, старая лиса?

Болотов слегка улыбнулся. Эту интонацию у Космачёва он знал так же хорошо, как тот знал его собственные паузы, и в ней при всей грубоватой подаче скрывалось то, что в их кругу считалось почти комплиментом. Это было признание, что собеседник может принести нечто, ради чего вообще стоило выходить из дома и садиться с ним за один стол.

– Накопал, – сказал он. – И, пожалуй, для одного вечера достаточно. Мой человек в банке хорошо поработал.

– Тот самый, который у тебя там сидит ещё со времён старика Хвостова?

– Тот самый, – подтвердил Болотов. – Знаешь, Степан Яковлевич, в нашем возрасте начинаешь особенно ценить людей, которые умеют сидеть на одном месте по тридцать лет и не привлекать внимания. Этот сидит. И, главное, видит документы, которые сами по себе никогда бы наружу не вышли.

Космачёв чуть подался вперёд. Внешне это было едва заметно, это было всего лишь лёгким смещением веса и едва уловимым движением плеча, но Болотов, который с этим человеком встречался не первое десятилетие, понял всё, что нужно было понять. Огонь в кресле напротив переставал «лениться» и запылал более ярко.

– Так вот, – продолжил Болотов, неторопливо вращая рюмку за тонкую ножку. – Ты ведь помнишь, что у Строгина за месяц до его казни счёт был в полном порядке? Да, он не был богат, конечно, по нашим меркам, баронство не было особо процветающим, но содержать людей, оплачивать артефакты, гасить плановые отчисления в казначейство, на всё это хватало с лихвой. Барон был мужик основательный, если ты помнишь.

– Помню, – буркнул Космачёв. – Скучный был, но порядочный.

– Так вот, – продолжил Болотов, – а потом за неделю до казни на счёт ложатся обязательства по трём контрактам с родом Овчинниковых. Все три оформлены задним числом, это видно по бумаге, по почерку дежурного клерка, который в один из этих дней, по совпадению, был в отпуске. И, что самое интересное, все три предусматривают штрафные санкции в случае «срыва обязательств одной из сторон». И все три мгновенно сработали в пользу Фёдора Григорьевича в тот самый день, когда этого тупоголового выскочку отвели на эшафот.

Космачёв медленно выдохнул через ноздри.

– Сволочь, – сказал он почти спокойно, немного с восхищением. – Но сволочь хитрая.

– Нам ли его судить, – добродушно улыбнулся Болотов. – Но тут начинается интересное. Сами по себе три липовых контракта ничего не значат. Бумаги, написанные постфактум, мы все умеем делать, и доказать злой умысел через имперского судью на одних только бумажках невозможно. Однако мой человек поднял ещё одну ниточку. Параллельно с этими тремя контрактами в банк лёг четвёртый документ. И вот он‑то уже никакого отношения к Строгиным не имел.

– Горюнов, – без всякого вопроса в голосе произнёс Космачёв.

– Горюнов, – подтвердил Болотов. – Списание долга. Аккуратное, в одну строчку, без огласки. Дата, заметь, та же самая. День в день. Овчинниковы прощают Петру Сергеевичу некое старое обязательство, там даже не про деньги. Детали мой человек так и не достал и, говоря честно, я даже рад, что не достал, потому что в эти дебри лезть пока рановато. А Пётр Сергеевич, в свою очередь, отзывает гвардию с северо‑западного направления ровно в ту ночь, когда этот кретин племянник Овчинникова пошел за детьми Строгина.

– Купили, – коротко резюмировал Космачёв.

– Купили, – повторил за ним Болотов. – И не деньгами, заметь. Деньгами Петра Сергеевича не купишь, у него своих хватает. А вот старым долгом, который висел на нём перед более молодым родом, это, знаешь ли, для князя фактически нескончаемое унижение каждый день. Особенно для нашего Петра Сергеевича, с его понятиями о порядке вещей в полисе и представлением кто кому должен кланяться.

Космачёв коротко рассмеялся, одним коротким сухим выдохом, в котором было больше злости, чем смеха.

– Я давно говорил, – произнёс он. – Этот выскочка Овчинников с его манерами и его модной мебелью когда‑нибудь дойдёт до того, что начнёт нас всех скупать оптом. И, как видишь, начал. С Петра Сергеевича. Причём так, что Пётр Сергеевич сам от своего вассала отрёкся и не поморщился.

– Не отрёкся, – мягко поправил Болотов. – Просто отступил в сторону. Это разные вещи. Отрёкся он мысленно, лет пять назад, когда понял, что Строгин ему политически больше не выгоден. А сейчас он просто выгодно продал ранее принятое решение.

Болотов чуть помолчал, глядя в окно. Двор был пуст, метла лежала прислонённой к стене.

– Знаешь, – произнёс он, – чего у нашего Фёдора Григорьевича не отнять, так это умения за один ход решить три задачи. Он избавился от Строгина, который слишком долго сидел на хорошей земле и слишком мало с этой земли отдавал. Он списал собственный долг перед казначейством, потому что после смерти Строгина, как ты понимаешь, погасить его должны были уже наследники, а наследников он рассчитывал получить себе в вассалы. И он закрыл рот Петру Сергеевичу, который при иных обстоятельствах в последний момент мог бы ещё и огрызнуться. Три задачи, Степан Яковлевич. В один день.

– Четыре, – поправил Космачёв и допил рюмку. – Четвёртой задачей были стационарные артефакты в имении. Старый Строгин их в своё время покупал у Лазаревых, ещё до того, как Лазаревы окончательно сдулись. На нынешнем рынке такие комплексы найти невозможно. Вообще. Их просто нет. А у Овчинниковых производство только‑только разворачивается, и им нужны были рабочие образцы, чтобы посмотреть, как там собрана начинка, и попробовать повторить.

Болотов медленно кивнул. Об этом он догадывался, но услышать формулировку от Космачёва, который в технике рунных артефактов разбирался лучше всех в полисе, было приятно, ведь это означало, что догадка превратилась в факт.

– Тогда четыре, – согласился он. – И, заметь, ни одна из этих задач не предполагала, что вмешается какой‑то простолюдин с Урала, у которого вдруг проснутся способности к управлению кристаллом класса А.

Космачёв невесело усмехнулся.

– Да уж, – сказал он. – Подгадили мы Фёдору Григорьевичу, ничего не скажешь. Особенно ты, со своим «поздравляю».